— Варвара Павловна, не стоит… — моя попытка возразить была слабой.
— Стоит! — отрезала она, не разгибаясь. — Это наш общий контракт. И наш общий позор, если Государь навернется на вашей луже и сломает ногу.
Глядя на нее, я даже смягчился. Приехать в ночь, в пургу, чтобы накормить и встать плечом к плечу с грязными мастеровыми… Она была частью клана.
Атмосфера в храме изменилась.
Рабочие фонари выхватывали из темноты сосредоточенные лица. Тени плясали по стенам, создавая причудливую мистерию труда. Шуршание щеток, плеск воды и звон ведер слились в ритмичный шум.
Мы заработали как единый, хорошо смазанный механизм. Илья и Степан, заправившись пирогами и сбитнем, с удвоенной энергией полировали бронзу. Кулибин спиртом протирал рычаги пульта. Даже граф Толстой, заглянувший проверить посты, не устоял перед общим порывом.
Сбросив шинель, он подхватил тяжеленный ящик с инструментами, который двое послушников безуспешно пытались сдвинуть с места.
— Посторонись, пехота! — крякнул он, легко взваливая груз на плечо. — Дайте дорогу кавалерии!
Он таскал тяжести, сыпал казарменными шутками, подбадривая народ.
— Навались, братцы! Взяли! Еще немного — и Париж будет наш!
В этот момент исчезли сословия. Не было графов, купчих и холопов. Были только люди, объединенные одной верой в то, что мы творим историю.
К четырем утра собор преобразился. Пол сиял, отражая огоньки лампад. Бронза горела золотом. Воздух очистился от гари, наполнившись сладковатым ароматом ладана — монахи начали подготовку.
Система готова, баки полны, давление в норме. Оптика сфокусирована.
Варвара подошла ко мне, смахивая прядь волос с лица. На щеке чернело пятно сажи, но глаза сияли торжеством.
— Мы успели, Григорий Пантелеич.
— Успели. — Я взял ее руку, поцеловав запачканные работой пальцы. — Вы — наша спасительница.
— Я просто берегу своего кумпаньона, — улыбнулась она, но теплота во взгляде говорила об обратном. Деньги здесь были ни при чем.
Мы стояли в центре огромного чистого храма. Моя команда, семья.
Где-то в вышине, на колокольне, ударил благовест. Пять утра.
— Пора, — тихо произнес я. — Всем — в укрытие. В притвор. Спать. Я остаюсь на дежурстве.
Пьяные от усталости люди расходились. Толстой увел Варвару к карете. Мастера повалились на лавки прямо в притворе, укрываясь тулупами.
Я остался один перед алтарем.
А спустя время рассвет неохотно начал просачиваться в собор, словно опасаясь нарушить тишину. Серый, мутный свет с трудом пробивался сквозь узкие витражи барабана, выхватывая из темноты фрагменты: золоченое крыло херувима, строгий лик святого, блеск полированной меди. Храм, напоминавший поле битвы, затих в ожидании.
Я обосновался на ступенях амвона. Холод немного остужал гудящую спину, но внутри всё звенело от напряжения. Это был не животный страх — тот я навсегда оставил в бандитских подворотнях девяностых, — а специфическая, знакомая до боли предстартовая лихорадка перед сдачей заказа.
Взгляд уперся в полумрак купола, где невидимыми призраками затаились хоросы. Огромные ажурные короны, готовые либо вознестись, заливая всё божественным светом, либо рухнуть вниз грудой искореженного металла.
В черепной коробке, вместо молитв, бесконечным циклом крутился чек-лист. Гидравлика под запредельным давлением. Качество пайки стыков. А вдруг свинцовый «пластырь» Кулибина потечет при пуске? Или масло, загустевшее в стылом воздухе собора, забьет форсунки?
Сотни «если». Тысячи переменных в уравнении, где ошибка недопустима. Я усилием воли заглушил этот внутренний шум. Система отлажена, мы сделали всё, что позволяли законы физики и пределы человеческих сил. И про безопасность тоже все продумали.
Притвор превратился во временный лазарет. Илья со Степаном выдавали такой храп, что он резонировал с купольной акустикой. Спали они мощным сном людей, совершивших невозможное. Рядом, свернувшись калачиком на груде старых ряс, посапывал Прошка. Даже во сне, перемазанный сажей до состояния чертенка, мальчишка продолжал держать в кулаке ветошь — рефлекс, въевшийся в подкорку. А где-то внизу, в каменном чреве подвала, дремал Кулибин, греясь о теплый бок насоса.
Губы тронула усмешка. Кто бы мог подумать год назад, что я буду сидеть на ступенях алтаря в компании монахов и мастеровых, готовясь «инсталлировать» чудо в главную святыню Империи? Вспомнилась первая встреча с Митрополитом. Кабинет, сверлящий взгляд, обвинения в гордыне и отказ принять «бракованный» сапфир. Тогда казалось — враги навек. Церковь видела во мне выскочку-ремесленника, я в них — безнадежных ретроградов.