Веки поддались не сразу. Комната тонула в серой мути зимнего рассвета, стекло вздрагивало от ударов метели, швырявшей в него горсти снега. А прямо перед лицом, на расстоянии полуметра, горели два зеленых инспектора.
Доходяга.
Бывший заморыш, вытащенный мной с того света, глядел с видом римского патриция, принимающего парад легионов. Развалившись у меня на груди и подобрав под себя лапы, черный кот излучал снисходительную, хозяйскую заботу.
— Мр-р-р? — глубокий, вибрирующий звук напоминал работу дизеля на холостых оборотах.
Намереваясь сбросить наглеца и перевернуться на другой бок — спина требовала смены положения, — я вдруг замер. Прямо перед котом, пачкая накрахмаленный Анисьей пододеяльник, лежало нечто серое и пушистое.
Мышь.
Маленькая полевка с алой бисеринкой крови на боку еще слабо подергивала задней лапкой. Тяжелая кошачья лапа надежно фиксировала трофей, исключая любые шансы на побег.
Я с трудом удержал рефлексы, да и то, только из-за непроснувшегося до конца мозга.
Сон слетел, его смытло волной брезгливости. Резко сев и едва не стряхнув на пол и охотника, и его добычу, я прохрипел, стараясь не запачкать белье:
— Ты что творишь, зверь? Зачем эту гадость в постель приволок?
Кот, однако, истолковал интонацию по-своему. Включив «мотор» на полную мощность, он влажным носом подтолкнул тушку ближе. Логика зверя была проста: «Ешь, двуногий кожанный. Ты слаб. Всю ночь жег свечи, перекладывал железо и ничего не добыл. Я же — охотник. Я — кормилец».
Зеленые глаза смотрели с укоризной, требуя оценки. Вышвырнуть наглеца за дверь, а это единственное, что мне хотелось, не позволяла только понимание того, что передо мной лежал вассальный дар, эдакая истинная дань сюзерену, высшая проба кошачьей признательности. В своей картине мира он спасал меня от голодной смерти, возвращая старый долг.
— Спасибо, Ваше Мурлышество, — ехидно пробормотал я, двумя пальцами брезгливо ухватывая край одеяла. — Твоя щедрость не знает границ. Восхищен. Однако, признаться, я ретроград. Предпочитаю завтрак от Анисьи. Блины, сметана, горячий сбитень… А этот деликатес, — взгляд скользнул по мыши, — оставь себе. В резервный фонд.
Рука коснулась черной шерсти за ухом. Кот зажмурился, выгибая спину дугой, но лапу с добычи не убрал. Надежда на мое благоразумие умирала последней.
— Серьезно, не стоит, — голос смягчился. — Я пас. Ешь сам.
Вибрация оборвалась. Во взгляде, брошенном на меня, читалось разочарование ювелира, увидевшего грубую подделку.
«Глупый человек. Воротишь нос от свежатины. Ну и сиди голодный».
Обиженно фыркнув, он подхватил мышь за шкирку и, мягко спрыгнув с кровати, с достоинством удалился в чуть приоткрытую дверь. Черный хвост трубой выражал крайнюю степень оскорбленной добродетели.
Откинувшись на подушку, я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Дом жил. В моей крепости, кот ловил мышей и носил их хозяину в постель.
Дурной кошак.
Оставив постель, я подошел к окну. Усадьба дремала под снежным покровом, на плацу уже чернели свежие цепочки следов — караулы сменились, гарнизон бодрствовал. Из кухонной трубы в серое небо ввинчивался уютный дымок.
Выбор одежды занял минуту: простой, удобный сюртук из плотного сукна. Изображать придворного щеголя сегодня нет нужды. Впереди — деловой визит к Митрополиту, разговор, а затем — подготовка к завтрашнему дню, который мог стать замковым камнем в моей судьбе.
В коридоре дорогу преградила Анисья с охапкой свежего белья, пахнущего морозом и лавандой. Лицо ее просияло:
— Доброго утречка, Григорий Пантелеич! Как спалось? А то этот ваш черт мохнатый, уже на кухне хвастался. Приволок мышь, положил на порог и орет, требует молока за труды. Я его веником погнала, ирода, а он — в крик.
Злости в голосе кухарки не было ни на грош, она явно гордилась за питомца.
— Охотник, — усмехнулся я. — Кормилец наш. Ты его, Анисья, сильно не гоняй. Он ведь от чистого сердца, вкладывает в общее дело.
— Да уж, сердце у него… — махнула она рукой. — Вы спускайтесь, барин. Там ваши офицеры уже весь кофейник выпили и за второй принялись. Спорят так, что посуда звенит. Вояки…
В столовой, куда я спустился, царила совсем иная атмосфера. Аромат кофе, жареного мяса и свежей выпечки окончательно вытеснил призрак утренней мыши. Завтрак ждал, но, судя по голосам из-за двери, я оказался не единственной ранней пташкой.
Дверь была приоткрыта.
— Категорически нет! — бас графа Толстого тяжело было не расслышать. — Волчьи ямы в собственном парке? Ты, Денис Васильевич, белены объелся? А если Прошка туда сверзится? Или Анисья с бельем? Нет! Мы не в лесах под Смоленском, это имение!