— Механизмы не терпят мороза, Михаил Павлович, — ответил я, водружая саквояж на стол. — Пар замерзает, металл становится хрупким, как леденец. Сегодня займемся материями более тонкими. Будем ловить свет.
Генерал Ламздорф, уткнувшийся в книгу в углу, хмыкнул. Мои уроки для него оставались неизбежным злом, вроде сезонной лихорадки — неприятно, но пережить можно. Императрица Мария Федоровна, устроившаяся у камина, едва заметно улыбнулась.
Подойдя к окну, я плотно задернул тяжелые бархатные портьеры. Комнату накрыл полумрак, слабо освещаемый багровыми отсветами камина.
— Свет, — произнес я, извлекая масляную лампу — уменьшенную копию тех, что мы монтировали в соборе.
Чиркнуло огниво. Фитиль занялся, и под стеклянным колпаком затрепетало желтоватое пламя, выхватив из темноты наши лица. Мягкое, домашнее сияние умирало.
— Взгляните, — я провел ладонью над лампой. — Обычный свет. Добрый, бестолковый. Он греет воздух, летит во все стороны сразу — в потолок, в пол, в ваши лица, мне в жилет. Тратит себя впустую. Он щедр, но абсолютно бесполезен, если цель находится вдалеке. У него нет вектора. Он просто существует.
Я говорил, любуясь игрой пламени, просто физика, оптика, геометрия природы. Мне хотелось показать им магию маяка, мощь прожектора, продемонстрировать, как разум подчиняет стихию. Никаких задних мыслей — только наука. Подсознательно я хотел так сгладить напряжение между мной и императрицей — поговорить о свете.
— А теперь, — из бархатного мешочка появилась линза Френеля, рифленая стекляшка, — мы дадим ему цель. Дисциплинируем его.
Щелчок — и линза встала на штатив перед лампой.
Эффект был очень наглядным.
Рассеянное сияние схлопнулось. Из ребристого стекла вырвался плотный луч. Прорезав полумрак, он ужалил противоположную стену: в ослепительном круге на обоях проступила каждая ворсинка, каждая микроскопическая трещина.
Вокруг стало темно, зато внутри луча яркость стала нестерпимой.
— Масла я не добавлял, — тихо заметил я, опираясь на трость с саламандрой. — Жарче пламя не стало. Природу огня я не менял. Я просто собрал его. Запретил разлетаться по сторонам. Взял каждый луч, желавший уйти и повернул его в едином направлении. Фокусировка — так это называется.
Взяв со стола лист плотной бумаги, я поднес его к фокусу, где свет сжимался в точку.
— Наблюдайте.
Секунда. Другая. От белой поверхности потянулся сизый дымок. Бурое пятно в центре стремительно чернело, распространяя едкий запах гари, и вдруг вспыхнуло веселым оранжевым огоньком.
Михаил ахнул, отшатнувшись. Ламздорф дернулся, явно желая броситься тушить пожар, но остановился, увидев, как я спокойно гашу пламя пальцами.
— Видите? — я продемонстрировал обугленную дыру. — Тот же свет, что минуту назад ласково грел, теперь способен испепелять. Сила. Собрать разрозненное в кулак. Бить в одну точку.
Линза вернулась в чехол. Свет вновь стал мягким и беззубым.
— Закон оптики, — подытожил я менторским тоном, чувствуя себя профессором на кафедре. — Энергия, собранная воедино, возрастает многократно.
Я ждал вопросов о преломлении и шлифовке стекла. Ждал любопытства детей.
Но Николай молчал. Застыв изваянием, он сверлил взглядом обугленный край бумаги. Лицо его приобрело странное взрослое выражение. В серых глазах горел иной, незнакомый мне огонь. Он не видел физику, смотрел сквозь нее.
Медленно подняв на меня взгляд, будущий император произнес, пробуя слова на вкус:
— Свет можно собрать. Линза строит лучи в шеренги, заставляет маршировать в ногу. Запрещает своеволие. И тогда они становятся силой. Оружием.
— Именно так, Ваше Высочество, — согласился я, чувствуя легкое беспокойство. — Принцип маяка.
— А людей? — вдруг спросил он.
Вопрос прозвучал тихо, но меня напряг его смысл. Пальцы крепче сжали набалдашник трости.
— Что — людей? — осторожно переспросил я.
— Можно ли собрать народ так же, как этот свет? — Голос Николая окреп, наливаясь металлом. — Люди ведь тоже… рассеиваются. Каждый светит в свою сторону. Бунты, мнения, пустая болтовня… Империя огромна. Светит, но не греет.
Он смотрел мне прямо в душу.
— Можно ли поставить перед народом такую… линзу? Чтобы собрать всех в один пучок? Пресечь любое отклонение? Чтобы вся Империя, миллионы душ, били в одну точку? Стали единым лучом, способным прожечь любую стену?
Глядя на тринадцатилетнего мальчика, я ощущал, как волосы шевелятся на затылке. Мы явно не оптику обсуждаем.
Мои безобидные технические метафоры дали ядовитые всходы. В линзе он увидел модель государства, машину, в которой нет места личности, а есть лишь Общая Цель и Единая Воля.