С другой стороны, баронский титул по сравнению с этим знаком казался просто бумажкой. Дворянина можно вызвать на дуэль, разорить, оклеветать. Но тронуть носителя личного вензеля Вдовствующей императрицы — значит объявить войну хозяйке Гатчины.
Я поклонился — низко, без театральности.
— Ваше Величество… Я ваш должник.
— Слова не нужны, — уголками губ улыбнулась она. — Нужны новые шедевры. Ступайте, Саламандра. И помните: теперь вы под моим крылом. Хотя кто этого не знал? — вопрос был явно риторическим.
Развернувшись к залу, я встретил взгляд сотен глаз. Презрение и насмешка? Нет, страх и почтение. Они видели фаворита, Человека, которого коснулась рука власти.
Граф Толстой в первом ряду незаметно показал большой палец. Элен сияла. Юсуповы сдержанно кивнули, признавая равного.
Толпа расступалась передо мной, как воды Красного моря. Сжимая набалдашник-саламандру, я чувствовал физическую тяжесть бриллиантов на груди. Двоякое ощущение.
Впрочем, где-то на краю сознания тревожным звоночком билась мысль: Мария Федоровна ничего не забывает. Разговор о «странной арифметике» и лишних почках на золотом дереве не окончен. Щит мне дали. Но меч уже занесен.
Бал продолжался. Теперь центром вселенной был я — новоиспеченный фаворит с императорским шифром на лацкане.
Самым счастливым был Прошка. Мальчишка сиял так, что мог бы затмить собой люстры дворца. Для него, подмастерья, этот вечер стал сказкой, ставшей былью.
Тут же хмыкнул Толстой. Граф выглядел довольным, как кот, стащивший сметану прямо со стола хозяйки.
— Ну, Григорий, — басом произнес он, сгребая меня в объятия, от которых затрещали ребра. — Уел! Признаю, уел. Я думал, мы просто удивим императрицу, а ты ее в самое сердце поразил. Шифр на груди — это небывалое.
— А титул? — спросил я, когда он наконец отпустил меня, вручая бокал с шампанским, перехваченный у проходившего лакея.
Толстой хмыкнул, чокаясь со мной. В его глазах плясали веселые чертики.
— Титул — дело хорошее, — протянул он, делая глоток. — Громкое. Только ты, Гриша, раньше времени герб на карете не рисуй. Матушка-то пообещала, и слово свое сдержит, ходатайство напишет. Но подписывать указ Александру Павловичу. А там канцелярия, министры, советники… Бюрократия. Так что пока ты у нас, — он усмехнулся в усы, — «почтибарон». Но звучит все равно гордо!
— «Почтибарон», — усмехнулся я. — Звучит как «почти честный человек».
— Брось, — отмахнулся граф. — Главное — ты теперь свой. Смотри, как Юсуповы на тебя глядят.
К нам действительно приближался князь Николай Борисович Юсупов с супругой. Они шел неспешно, с достоинством, и толпа почтительно расступалась перед ним.
— Блестяще, молодой человек, — произнес он своим мягким, чуть скрипучим голосом, протягивая сухую руку. — Я видел многое в Европе, от игрушек Вокансона до часов Бреге, но вы вдохнули в металл душу. Тонко. Очень тонко. Заезжайте ко мне, как будете свободны.
Следом подошел Жуковский. Поэт выглядел растроганным, его глаза влажно блестели.
— Это была поэзия, Григорий, — тихо сказал он, пожимая мне руку обеими ладонями. — Вы написали элегию в золоте. О юности, о надежде… Вы заставили нас плакать.
Я принимал поздравления, кивал, улыбался, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает, растворяясь в шампанском и лести.
Толпа снова расступилась, но на этот раз испуганно. Люди шарахались в стороны, освобождая дорогу человеку в мундире с золотым шитьем.
Камер-фурьер Нарышкин.
Он буквально летел, едва касаясь паркета. На его бледноватом лице блестели бисеринки пота. Он выглядел как гонец, принесший весть о проигранной войне.
Он затормозил перед нашей группой, что едва не сбив с ног Прошку.
— Мастер Саламандра… — голос Нарышкина сорвался на сиплый шепот. — Ее Величество… требует вас.
— Требует? — переспросил Толстой, и улыбка сползла с его лица. — Сейчас? Нарышкин, полноте, Императрица собиралась к карточному столу.
— Карты отменены, граф, — Нарышкин даже не посмотрел на него, впившись взглядом в меня. — Она приказала привести мастера. Одного. Немедленно
— Что случилось? — спросил я. Выглядело все это как вызов на ковер.
— Не знаю, — одними губами прошептал камер-фурьер. — Но она… Она выгнала всех фрейлин. Оставила только «Древо». И велела бежать за вами. Прошу вас, сударь, поспешите. Гнев монарха — страшная вещь.
Толстой нахмурился, его взгляд стал тревожным.
— «Почтибарон»? — тихо бросил он мне. — Похоже, Гриша, что-то и впрямь важное.
Путь до гостиной показался мне дорогой на эшафот. Мы шли быстро, почти бежали по коридорам. Золото лепнины и мрамор колонн, казавшиеся декорациями триумфа, смыкались стенами каземата. Эхо шагов звучало как удары молотка.