— Отлично, — пробормотал я.
Оставалось расклепать концы оси. Маленький молоточек с полированным бойком застучал дробно: тук-тук-тук. Металл расплющился, образовав аккуратные, почти невидимые шляпки. Шарниры, сияющие золотом на фоне темного ореха, были готовы к установке.
— Теперь замок, — я критически осмотрел ящик. — Крючок здесь — мертвому припарка. Откроется в тряске, и прощайте склянки. Нужна пружинная защелка.
Порывшись в ящике с «особым резервом», я выудил узкую полоску вороненой стали.
— Часовая, — пояснил я. — Закаленная. Пружинит как живая, но хрупкая, словно стекло: начнешь гнуть на холодную — лопнет.
Я запалил миниатюрный горн, в колбе заплясало синее пламя.
— Нужно ее отпустить. Сделать мягче, при этом сохранить упругость.
Держа полоску над огнем, я следил, как по стали бегут цвета побежалости: соломенный сменяется золотистым, затем пурпурным, синим…
— Стоп!
Убрав сталь из огня, я согнул податливый металл в сложную скобу. Замок-защелка. При закрытии он спружинит и с мягким щелчком заскочит за выступ, фиксируя ящик. А чтобы открыть — достаточно легкого нажатия пальцем. Просто, надежно, эргономично.
Снова нагрев деталь до вишневого свечения, я бросил ее в чашку с маслом. Пшик! Облачко белого дыма ознаменовало закалку. Теперь пружина вечная.
Венецианов смотрел на меня как на волшебника. Для него эта работа казалась чудом. На его глазах из куска металла и проволоки рождалась вещь, которая будет служить, помогать творить, беречь его краски.
— Вы… вы делаете это так легко, — прошептал он. — Словно играете.
— Опыт — это когда сложное выглядит простым, — усмехнулся я, вытирая деталь ветошью.
Крепить фурнитуру гвоздями я, разумеется, не стал. В ход пошли маленькие латунные винты — редкость и роскошь для 1810 года. Просверлив под них направляющие, чтобы не расколоть орех, я с наслаждением затянул крепеж, чувствуя, как резьба намертво врезается в плотную древесину.
Ящик преображался. Из инвалида он превращался в профессиональный инструмент.
Пока я работал, Венецианов, стараясь слиться с интерьером, дрейфовал по мастерской. Ступал он мягко, опасаясь потревожить стопки чертежей или опрокинуть реактивы, но взгляд, ох уж этот цепкий глаз художника, жадно сканировал мой мир. Штихели с ручками из полированного красного дерева, вальцы для проката, миниатюрные наковальни.
И тут его взгляд споткнулся о край верстака. Там, в творческом хаосе среди обрезков проволоки и воска, валялись несколько наших «самописок». Инженерное чудо, озолотившее Кулибина и сделавшее «Саламандру» легендой имперской канцелярии: хищный корпус, скрытый резервуар, вечное золотое перо.
Художник потянулся было к ней, но рука зависла в воздухе, словно перед миражом.
— Можно? — шепот отвлек меня.
— Берите, — бросил я, не отвлекаясь от тисков. — Не кусается. Инструмент как инструмент.
Венецианов осторожно, двумя пальцами, подцепил ручку. Взвесил, оценил баланс, снял колпачок. На кончике пера жирно блеснула чернильная капля.
— Удивительно… — в голосе слышны были и восторг, и недововльство. — В департамент прислали дюжину таких. Начальству, писарям. Говорят, неделю можно не макать, клякс не ставят. А землемерам — шиш. Всё по старинке: гусиное перо, которое чинишь каждые полчаса, тупой нож, песок.
Он крутил ручку, ловя блики на металле, в каждом движении сквозила тоска профессионала, чье мастерство разбивается о примитивный быт.
— У меня есть «непроливайка» на поясе. Медная, на шнурке. Только название одно — в телеге течет безбожно. Сколько карт испортил, сколько рубах… А раз залил готовый этюд. Масло воду отторгает, но пятно осталось, как клеймо.
Я оторвался от верстака. В его глазах читалась та безнадежная жадность, с которой голодный смотрит на хлеб. Для меня этот цилиндр — расходник, штамповка, товар. Для него — свобода. Возможность работать в поле, ловить уходящий свет, не думая, куда пристроить проклятую чернильницу.
— Забирайте, — сказал я буднично, возвращаясь к шкатулке. — Она ваша.
— Что? — он дернулся, будто обжегся.
— Дарю.
— Но… помилуйте, это же дорого! — руки его задрожали, пытаясь вернуть сокровище на стол. — Я видел их в Гостином дворе. Это… Я не могу… Я человек честный, подачек не беру.
— Берите, Алексей Гаврилович, — перебил я, хмуро глядя на него. — Вам она нужнее. У меня их ящик, а у вас талант гибнет из-за клякс. В дороге пригодится — и для карт, и для набросков. Для меня это пустяк. А для вас — технология. Считайте это инвестицией «Саламандры» в русскую картографию. Или в живопись. Как угодно.