Я остался на пороге. Мимо грохотали кареты, спешили люди, орали разносчики — город жил своей обычной, суматошной жизнью, не подозревая, что только что мимо прошел гений.
Ирония судьбы: я ворочаю почти миллионами, спасаю династии, «строю» заводы, а, возможно, самое важное дело за сегодня — пара латунных петель. Я дал ему надежный инструмент, спас нервы и пару шедевров, которые могли бы погибнуть в дорожной тряске на ухабах русской истории. Картины, которые переживут и меня, и Юсуповых, и саму Империю.
Усмехнувшись, я развернулся обратно, вглубь своего сияющего царства. Там, наверху, среди чертежей на полу, меня ждал Кулибин.
На душе было светло. Я сделал дело и получил в награду зеркало, в котором наконец-то увидел себя настоящего.
Глава 19
Иль-де-Франс, Франция, февраль 1810 г.
Солнце слепило беспощадно, но грело не лучше, чем блеск бриллиантов на шее покойницы — небеса, похоже, окончательно охладели к этой земле. Зима в этот год вцепилась в Европу мертвой хваткой, выстужая города с чисто русской хваткой. Даже благословенный Мальмезон, укрытый плотным, грязным саваном снега, растерял величие, а мраморные боги, торчащие из сугробов, напоминали теперь озябших нищих на паперти.
Жозефина Богарне затворилась в оранжерее, в единственном бастионе, который еще не сдался морозам. Под стеклянным куполом, среди сотен роз, свезенных со всего света, воздух стоял пропитанный духом вечного лета. Однако сегодня этот аромат бил в голову приторной сладостью.
Механически, словно заводная кукла, она терзала лепестки «Сувенир де ла Мальмезон» — сорта, выведенного садовником в честь ее былого триумфа. Совершенные кремово-розовые бутоны казались насмешкой над её собственной жизнью.
Открывающиеся двери впустили внутрь струю ледяного воздуха, заставившую розы содрогнуться. Плотнее закутавшись в кашемировую шаль — трофей Египетского похода, — Жозефина увидела на пороге мадемуазель Аврильон. Верная камеристка сжимала серебряный поднос с почтой и свежим номером «Le Moniteur Universel» так, словно несла заряженный пистолет. Бледность, опущенные веки, поджатые губы — весь вид девушки кричал о том, что на подносе лежит плохая весть.
— Мадам… — ее голос был боязливым. — Курьер из Тюильри. Особая депеша.
Пальцы Жозефины дрогнули, принимая газету. Содержание было известно заранее: Париж, от великосветских салонов до рыбных рядов, пережевывал эти сплетни уже неделю. Но слухи — дым, тогда как печатное слово в официальном листке Империи…
Разворот гласил: «Династический союз!», «Франция и Австрия — навеки вместе!», «Его Императорское Величество Наполеон объявляет о помолвке с эрцгерцогиней Марией-Луизой».
Лист выскользнул из рук, спланировав на мозаичный пол.
Все. Финал. Finita.
Разум твердил о неизбежности. Декабрьский развод был увертюрой, она долго будет помниить унизительный спектакль перед Сенатом, где ей пришлось публично расписаться в неспособности дать Империи наследника. Корсиканцу требовался сын, требовалась «голубая кровь» древних династий, чтобы подпереть трон, стоящий на революционных штыках и пороховых бочках. Она, креолка с Мартиники, вдова казненного генерала, «старая ветошь» в глазах врагов, не могла дать ни породы, ни союза.
И всё же, в самом темном углу души тлела надежда. Глупая, бабья вера в то, что его любовь, а он любил ее, до безумия, до слез, пересилит государственный расчет.
Утренний листок загасил эту искру. Австриячка. Девятнадцатилетняя белокурая кукла из дома Габсбургов, племянница Марии-Антуанетты, займет её альков в Тюильри, её трон и её мужчину.
Прикрыв глаза, Жозефина позволила вспомнить приезд Наполеона два месяца назад. В тот кошмарный вечер в Тюильри, накануне разрыва.
За окнами, оплакивая их союз, дождь сек стекла, а в камине ревело пламя. Наполеон, с трясущимися руками, мерил шагами комнату. Сутулясь и заложив руку за спину, он говорил безостановочно. О благе Франции, о долге перед нацией, о сердце, которое рвется на куски, пока разум требует жертвы. Клялся, что она навсегда останется его лучшим другом, единственной и незабвенной.
Сидя в кресле и слушая этот поток слов, она ощущала, как внутри все превращается в выжженное ничто. Слез не было. Источник иссяк еще год назад. Наблюдая за ним, она пыталась понять: кто перед ней? Тот самый генерал Бонапарт, строчивший безумные письма из Италии, или чужой монарх, двигающий людьми?
В тот вечер на ее пальце сидел — дар Коленкура, переданный от загадочного петербургского ювелира с нелепым прозвищем Саламандра. «Зеркало Судьбы» — так назвал свое творение мастер, приложив записку: «Свет открывает истину». Ранее он был медальоном… но теперь…