Жозефина потерла виски. Ей нужно думать о себе. О выживании в этом новом, мире.
Она положила ладонь на грудь, где укрылся перстень.
Григорий Саламандра.
Используя старые связи времен Директории, она действовала через Коленкура и своих тайных агентов. В Петербург летели приказы, пропитанные ядом женской мести. «Найти. Запугать. Спалить мастерскую. Если потребуется — устранить». Она жаждала стереть выскочку.
Покушения провалились. Поджог не удался, наемники сгинули без следа. А потом о ее «шалостях» донесли Наполеону.
Жозефина до сих пор вздрагивала, вспоминая тот день.
Император ворвался в будуар в дорожном сюртуке, забрызганном грязью по самые лацканы. Грязь с ботфортов ошметками летела на персидский ковер. Ударом хлыста он смахнул со столика севрскую вазу — фарфор жалобно разлетался брызгами.
— Вы⁈ — его голос сорвался на визг, выдавая корсиканский акцент. — Вы, женщина, которую я вытащил из долговой ямы, смеете отдавать приказы моим людям⁈ Фуше доложил о ваших интригах!
Он метался по комнате, страшный в своем гневе.
— Саламандра! Вы хотели убить русского мастера⁈ Вы хоть понимаете, на что замахнулись, черт бы вас побрал? Это фигура, к которой благоволит Александр! Его «Улей» стоит на моем столе! Я планирую переманить его в Париж, заставить работать на славу Империи, а вы… вы шлете к нему убийц, как ревнивая лавочница⁈
Он навис над ней, вдавливая в кресло взглядом.
— Ревнуете? К кому? К ювелиру? Вы чуть не сорвали мою партию с Александром! Узнай царь, что люди моей жены охотятся за его фаворитом — это скандал! Вы хотите войны?
Его пальцы схватили ее за подбородок.
— Слушайте и запоминайте. Титул Императрицы останется при вас. Двор, Мальмезон, пансион — я ничего не отнимаю. Но я лишаю вас голоса. Отныне — никакой политики. Никаких писем Коленкуру. Никаких шпионов.
Голос упал до зловещего шепота.
— Если я узнаю, что вы строите козни против Саламандры… или любого, кто полезен Франции… я забуду, что любил вас. Я забуду долг чести. Запру в монастыре. Или вышлю на Мартинику доживать век среди негров и сахарного тростника. Ясно?
Она кивнула, глотая слезы. Она поняла. Страх был животным, как в камере Консьержери, когда она ждала вызова на гильотину. Наполеон ушел, хлопнув дверью. А она осталась среди осколков фарфора, осознавая масштаб проигрыша. Она потеряла влияние. Стала золотой птицей в клетке, которой дозволено чирикать, но не клевать.
И теперь, сжимая газету, она ощутила всю горечь иронии. Злой, насмешливой шутки рока.
Тот самый человек, которого она жаждала убить, из-за которого она претерпела унижение, — оставался единственным, кто мог помочь.
Наполеон запретил лезть в политику. Но он не запретил заказывать безделушки. Не запретил быть сентиментальной женщиной, желающей сохранить память.
Портреты лгали — на них Бонапарт был античным героем. Мемуары лгали — в них он был гением. Придворные лгали ради чинов и ренты.
Только вещи Саламандры говорили правду. Его кольцо показало ей закат.
Ей нужно было нечто, способное вернуть того Наполеона — молодого генерала, пишущего пылкие письма из-под пирамид.
Сотворить такое под силу лишь ему. Саламандре. Мастеру, видящему суть вещей.
Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Риск навлечь гнев Императора был велик, но отчаяние перевешивало. Теряя всё, она хотела удержать хоть призрак прошлого. Даже если ради этого придется идти на поклон к врагу.
Жозефина выпрямилась. Решение созрело.
— Аврильон! — голос прозвучал по-королевски.
Камеристка тут же возникла на пороге.
— Бумагу, чернила и сургуч. Я буду писать.
Жозефина опустилась за бюро из палисандра — подарок того времени, когда Бонапарт еще ухаживал лично, а не через адъютантов, и когда в его взгляде еще горел огонь к ней.
Перо замерло над веленевой бумагой с водяными знаками. Чернильная капля сорвалась с кончика и расплылась черным пауком. Жозефина скомкала лист, швырнув его в корзину.
Как писать человеку, на которого ты спустила псов? Как просить милости у того, кому готовила могилу?
В прошлый раз ее приказ не был исполнен. Наемники исчезли, мастерская уцелела. Рок берег этого русского. Возможно, не для того, чтобы он пал от руки ревнивой женщины, а чтобы послужил ей сейчас.
Она взяла новый лист. Перо заскрипело, оставляя следы, скачущие, словно пульс умирающего в горячке.
'Граф Коленкур,
Взываю к нашей старой дружбе. Передайте вложенное мастеру Саламандре. Лично. Минуя секретарей. Сделайте это как частное лицо, как мой друг. И пусть это останется тайной исповеди'.