Она перевела дух. Теперь — главное. Прыжок в бездну.
'Мастер,
Между нами легла тень моих страхов и моей гордыни. Я желала вашей гибели, ибо боялась правды, которую вы открыли. Вы показали мне истину в камне, к которой я была не готова. Я прошу не прощения — его не заслужить словами. Я прошу помощи.
Мой муж берет другую. Мой мир погас. Но у меня осталось то, что нельзя отнять указом — память. Италия. Письма, обжигающие руки. Взгляд, которым он смотрел на меня, когда мы были молоды и безумны.
Я хочу запереть это чувство в металл. Заключить в камень, чтобы оно не выветрилось, как запах духов, не стерлось под сапогами истории.
Я заказываю вам… память. Медальон, шкатулка, часы — форма не важна. Я полагаюсь на ваш гений, видящий незримое. Сделайте так, чтобы, коснувшись этой вещи, я возвращалась туда, где меня любили. Чтобы я чувствовала тепло его руки и видела ту самую улыбку.
Цена не имеет значения. Золото, камни, протекция — берите всё. Но вложите в эту вещь душу. Мою. И его — ту, что он потерял по дороге к трону'.
Подпись: «Жозефина». Без титулов и вензелей. Просто имя женщины, которая хочет помнить.
Сургуч капнул на бумагу. Печать вжалась в мягкую массу. Резкий звон колокольчика.
— Аврильон, — Жозефина протянула пакет вошедшей камеристке. — Надежный курьер. Немедленно. В посольство в Петербурге. Лично графу. Если узнает хоть одна живая душа — ты погубишь нас обеих.
— Будет исполнено, мадам.
Дверь закрылась. Оставшись одна, Жозефина повернулась к каминным часам — позолоченный Аполлон правил колесницей времени. Стрелка дрогнула, отсекая еще одну минутку одиночества.
Тик-так. Тик-так.
Этот ритм перебросил невидимый мост в другой дворец, где время текло иначе.
Париж. Тюильри. Глухая ночь.
Кабинет Императора был пуст. Наполеон, измотанный советом министров и брачными контрактами, удалился в спальню, бросив на столе карты перекроенной Европы.
Среди бумаг, придавливая своим весом угол Польши, стоял подарок русского царя.
«Улей Империи».
В чреве шкатулки, скрытые от глаз, жил своей жизнью механизм.
Его работу не слышали гвардейцы у дверей, дремлющие на алебардах. Его не слышал сам Император.
Но механизм работал, ему было безразлично, чья голова упадет следующей, какие армии стягиваются к Неману и чья кровь скрепит новые союзы. У него была своя задача, функция, заложенная создателем.
Тик. Так. Тик. Так.
Глава 20
Я поднялся к Кулибину. Толкнув тяжелую дубовую створку, я остановился. Масштаб бедствия вырос кратно. Мебель жалась к стенам, словно в испуге, дорогой персидский ковер скатали в пыльную трубу, освобождая плацдарм. Паркет исчез под бумажным морем — огромными, склеенными между собой листами ватмана.
Посреди этого бумажного архипелага, умостив колени на бархатную подушку, ползал Иван Петрович. Зубы стискивали деревянную масштабную планку, а перепачканные чернилами пальцы лихорадочно выводили на белом поле линии, круги и квадраты.
Старик, увлеченный процессом, скрипа петель не услышал. Бормотание под нос походило на чтение заклинаний, а взлохмаченные волосы превращали его в безумного архитектора.
— Литейный… Кузнечный… Слесарный… — долетали до меня обрывки фраз. — Тут печи, тут горны… Сборку — в хвост.
Привалившись плечом к косяку, я с интересом изучал полет его мысли. Договоренность выглядела иначе. Моей просьбой была опись машины, анатомический атлас каждого узла и шестерни. Кулибин же, верный своей неуемной натуре, уже строил завод. Размах души требовал простора, презирая мелочи.
— Иван Петрович, — позвал я мастера. — Я просил заняться вскрытием нашего медного друга. Вы же, гляжу, уже закладываете фундамент новой империи?
Старик вздрогнул, планка с стуком упала на бумагу. Подняв на меня шальные глаза, он расплылся в широкой детской улыбке. Смущение ему было неведомо.
— Григорий! Гляди, голубчик! Стоило начать перебирать детали, как мысль понеслась галопом! Думаю: куда ж мы станки приткнем? Как железо ворочать? Вот и набросал… Поток! Как ты и говорил — река! С одного края заходит руда, с другого — выкатывается готовый экипаж.
Ступая на цыпочках, я прошел вглубь комнаты, стараясь не затоптать «фундамент» будущей мануфактуры, и опустился рядом на корточки.
Надо отдать должное, старик ухватил саму суть. Поэтапность сборки прослеживалась. Заготовки плыли по прямой линии, от сырья к изделию. Для человека, привыкшего к цеховой келейности, где мастер корпит над изделием от начала до конца в одиночку, такая схема означала тектонический сдвиг в сознании. Интуиция гения нащупала принцип конвейера за век до того, как один ушлый американец припишет это изобретение себе.