Кулибин отмахнулся, словно от назойливой осенней мухи.
— Пустое! Тверь — необъятная, земли там — хоть ковшом черпай. Княжна же обещала любой участок, какой пальцем ткнем. Сам говорил. Сыщем место ровное, сухое, у самой кромки, чтоб корабли подходили. Главное сейчас — схема. Понять, как жилы заводские сплести, чтобы кровь не застаивалась, чтобы от горна к наковальне путь был короток. А местность… К земле привяжемся, чай, не первый день живем. Я мосты через Неву планировал, а там… Справимся.
В голосе его звенела уверенность старого мастера, привыкшего решать проблемы по мере их поступления. Спорить я не стал. В конце концов, он прав.
— Ладно, — кивнул я. — С ландшафтом разберемся. Главное разобрать машину твою до винтика. До голого скелета.
Кулибин уставился на свои перепачканные руки. Кажется, я понял, почему он съехал на планировку завода, вместо «вскрытия» машины. Внутри него шла борьба. Отцовская любовь к единственному детищу не давала так легко разобрать машину. А ведь он согласился ее разобрать. Но в душе он не мог решиться на такое. Вот ведь старый жук.
— Жалко, — наконец прошептал он, голос предательски дрогнул. — Он ведь… первенец.
— Он станет патриархом рода, — улыбаясь, парировал я. — Это жертва, Иван Петрович. Необходимая.
Тяжело вздохнув, старик стянул очки и протер их. Водрузив окуляры обратно, он взглянул на меня уже иначе.
— Ладно. Твоя правда. Если уж делать, так на совесть. Разберем.
Внезапно лицо его просветлело, глаза заблестели лихорадочным огнем.
— Я найму артель. В Академии художеств полно студентов голодных и талантливых. Рисовальщиков, чертежников. Пригоню их сюда, рассажу в ряд, выдам каждому по узлу. Один рисует колесо, другой — смеситель, третий — раму. За две недели они мне все перенесут на бумагу. В натуральную величину! В разрезах, в проекциях, с каждой трещинкой! Сделаем альбом, Григорий! «Анатомия самобеглой коляски». Напечатаем его, как Библию для мастеров. Каждая страница — закон. Отступил на линию — вон из цеха!
Забыв про больные колени, он вскочил и забегал по кабинету, спотыкаясь о бумажные рулоны.
— Точно! И пробы металла опишем! И закалку по цветам побежалости! Чтоб никакой отсебятины!
Губы мои тронула улыбка. Старик поймал волну. Жалость к «железу» испарилась. Он увидел конечную цель. Масштаб мышления у него был имперский.
— Вот и отлично. — Я перехватил трость поудобнее. — Нанимай, Иван Петрович. Денег не жалей. Плати щедро, но за точность шкуры спускай. Я дам распоряжение.
— Сделаю, Григорий! Уж будь покоен. Душу вытрясу, но чертежи будут — загляденье! Как иконы!
Схватив чистый лист, он принялся яростно набрасывать список, смету или план — я не стал заглядывать. Справится.
— Мне пора.
Кулибин на секунду оторвался от стола. Взгляд его был расфокусирован, он уже находился в другом измерении.
— А? Уходишь? Ну иди, иди… А я тут еще покумекаю. Надо бы продумать связку литейки с кузницей, чтоб металл не остывал в пути… И печи… печи нужны особые…
Махнув мне рукой, даже не глядя, он снова нырнул в свой бумажный мир.
Задержавшись в дверях, я бросил последний взгляд на его сутулую спину, всклокоченные седые волосы и дрожащую от нетерпения руку с его собственной авторучкой.
Спокойствие накрыло меня. Техническая часть нашего безумного предприятия попала в надежные руки. Старик горел, обретя вторую молодость.
Больше часа карета ползла от Невского до моей усадьбы, продираясь сквозь сизую мглу зимнего вечера. Тусклые пятна фонарей выхватывали из метели то пролетку с поднятым верхом, то сгорбленную фигуру квартального. Закутавшись в шубу, я погрузился в тяжелое оцепенение под мерный скрип полозьев. Бесконечный день — завод для княжны, торг с Юсуповыми, помощь Венецианову, прожекты Кулибина. Голова гудела, требуя тишины и покоя.
Однако покоем в моем доме и не пахло.
Стоило мне переступить порог холла и стряхнуть снег с воротника, как до слуха долетел шум ожесточенной перепалки. Голоса в гостиной перекрывали друг друга, градус спора зашкаливал.
Поднявшись, я обнаружил распахнутую настежь дверь. В камине ревело пламя, а стол, заставленный вином и объедками, превратился в штаб: огромную карту Европы придавили по углам тяжелые подсвечники. Вокруг нее, словно полководцы перед решающей битвой, расположились мои «стражи».
Багровый от возбуждения Граф Толстой, с расстегнутым воротом мундира, нависал над картой, уперев кулаки в столешницу. Напротив, вальяжно раскинувшись в кресле и выпуская клубы дыма из длинной трубки, сидел Денис Давыдов. У окна же, с бокалом в руке, застыл Александр Бенкендорф, наблюдая за словесной дуэлью с ледяным спокойствием сфинкса.