— Маневр! — кипятился Давыдов, тыча чубуком в бумагу. — В этом сила корсиканца, Федор! Он плевать хотел на красивые линии и парадные построения. Он бьет в стык, обходит с фланга, рвет снабжение! Его корпуса перемещаются быстрее, чем наши курьеры возят депеши. Под Аустерлицем он переиграл нас ногами, оставив пушки для финала!
— Под Аустерлицем нас предали австрийцы и проклятый туман! — рявкнул Толстой. — Зато под Эйлау мы выстояли! Стояли насмерть, и он умылся кровью! Русский солдат в обороне — это гранит, Денис. Об него любой маневр разобьется вдребезги. Штык — вот сила!
— Штык хорош, когда враг прет в лоб, — возразил Бенкендорф. Голоса он не повысил, но фразу услышали все. — Бонапарт же не идиот. Зачем идти в лоб, если можно обойти? Вы забываете о снабжении, господа. Французская армия живет подножным кормом, грабежом. Обозы с сухарями они презирают, предпочитая объедать страну, словно саранча. В Европе деревни лепятся друг к другу, винные погреба полны — это работает. У нас же ситуация иная.
Он сделал глоток вина, смакуя мысль.
— Наши расстояния — наш союзник. Стоит ему растянуть линии, оторваться от снабжения — и все. Задача станет одна: заставить его идти туда, где нет еды.
Я зашел в комнату. Спорщики на секунду умолкли, но тут же приветственно зашумели, не теряя боевого запала.
— Легок на помине, хозяин! — воскликнул Давыдов. — Григорий Пантелеич, будь судьей! Мы тут ломаем копья, решая, как бить Бонапарта, коли он, не ровен час, к нам пожалует.
Давыдов видимо хотел подколоть меня, шельмец. Ну какой из ювелира судья в воинских баталиях. Вот только я слишком много знаю о грядущей войне.
— Надеюсь, визит этот не состоится, — ответил я, с наслаждением опускаясь в свободное кресло и потянувшись к графину. — Впрочем, готовиться нужно к худшему.
— Вот! — назидательно поднял палец Бенкендорф. — Золотые слова. Готовиться. Надежды на чудо-богатырей оставьте для лубочных картинок.
Вино обожгло. Слушая их, я невольно перебирал в памяти страницы учебников. Я знал финал. Отступление, пожар Москвы, ад Березины. Для них это были теории, для меня — неизбежность. Знание это давило, хотя и давало преимущество.
— Наполеон — гений, — тихо произнес я, глядя на пляску огня в камине. — Король генеральных сражений. В чистом поле, по правилам чести и строя, он найдет способ разбить любую армию.
Толстой хмыкнул, правда, промолчал.
— Вопрос в другом, господа. — Я повернулся к ним. — Что он будет делать, если поля не окажется?
— Как это — не окажется? — изумился Давыдов. — Россия — одно сплошное поле! Хоть обскачись.
— Я о стратегии. Что он будет делать, если мы откажем ему в генеральной баталии? Если вместо красивой битвы мы начнем пятиться? Уходить вглубь, заманивать, растягивать его силы, изматывать маршами по грязи и снегу?
— Отступать? — возмутился Толстой. — Русская армия спиной к врагу не поворачивается! Это позор! Мы обязаны встретить супостата на границе, грудь в грудь, и разбить! Пустить врага на святую землю — преступление!
— А если он разобьет нас? — жестко парировал я. — У корсиканца полмиллиона штыков. У нас — дай Бог двести тысяч. Ляжем костьми на границе — дорога на столицу будет свободна. И все. Конец империи.
В комнате стало тихо. Мои слова резали офицерский слух, привыкший к фанфарам побед.
— Что, если война придет не на поле чести, а в каждый лес? — продолжил я. — В каждую деревню? Что, если против него встанет весь народ?
Переведя взгляд на гусара, я добавил:
— Денис Васильевич, вы ратовали за маневр. Представьте маневр глобальный: исчезнуть. Раствориться. Бить по тылам, по обозам, по фуражирам, резать отставшие части. Сжигать мосты, травить колодцы, угонять скот. Оставить ему выжженную пустыню.
— Скифская война? — прошептал Бенкендорф, прищурившись. — Так измотали персов. Обескровить.
— Именно. Не это ли единственный шанс победить врага, превосходящего тебя в открытом бою. Превратить войну в охоту. Каждый куст стреляет, а любой овраг — могила.
Толстой расхохотался. Смех вышел громким, злым, с ноткой истерики.
— Ну, ты, брат, и фантазер! Скифы! Народная война! Да ты мужиков наших видел? Им бы на печи лежать да сивуху хлебать. Какой там воевать? Бонапарт придет, вольную пообещает — они его хлебом-солью встретят! А бежать вглубь страны… Бонапарт не безумец, чтобы лезть в глушь. Он скорее разобьет нас у Вильно или Смоленска, подпишет мир и уйдет восвояси. Наши болота и морозы ему даром не сдались.