Он вглядывался в воющую тьму метели.
— Вспомните Прейсиш-Эйлау, Федор. Тот адский день, когда французская артиллерия сминала наши полки в снегу. Мы стояли под ядрами. Будь у нас тогда средство снять их канониров… Мы могли бы выиграть ту битву. Война закончилась бы там. И тысячи русских парней вернулись бы домой.
Толстой молчал. Хмурясь, он теребил ус, наливал вино, но к бокалу не прикасался. Аргументы друзей били точно в цель. Он помнил Эйлау. Помнил друзей, превращенных ядрами в месиво. Помнил бессилие, когда видишь, как враг заряжает пушку, и можешь лишь молиться.
— Это… заманчиво, — буркнул он неохотно, признавая тактическое поражение. — Убрать голову — тело умрет. Лишить змею яда. Безупречно. Но…
— Но? — подтолкнул я его.
— Такого оружия не существует, Григорий. — Граф рубанул воздух ладонью, возвращаясь с небес на землю. — Это сказки. Мечты. Даже твой штуцер с трубой… На полигоне, по мишени — отлично. А в бою? Дым, грохот, руки ходуном ходят. Перезарядка штуцера — целая эпопея: пулю молотком забивать. Две минуты на выстрел! Пока возишься, тебя десять раз на штыки поднимут. Да и дым… После первого же выстрела тебя засекут по облаку гари. И накроют ядрами. Твой стрелок — солдат одного раза.
Бенкендорф вернулся к столу, лицо его омрачилось печалью.
— Федор прав. Идея красивая, да технически невыполнимая. Нет таких ружей. Нет таких пуль. Нет такого пороха. А главное — нет таких людей. Кто сможет попасть в голову на триста шагов? Вчерашний крестьянин с мушкетом?
Увидев возможность изменить лицо войны, они тут же похоронили ее. Практики знали пределы возможного. Они знали свое оружие, порох, солдат.
Я допил вино и со звоном поставил бокал на стол.
Лед тронулся. Толстой больше не заикался о чести. Он перешел к техническим проблемам: перезарядка, дым, дальность. Спор идеологий превратился в спор фактов.
А это моя стихия.
Поднявшись, я обезоруживающе улыбнулся.
— Господа, — произнес я тихо, заставив всех троих обернуться. — Вы хороните идею раньше времени. Вы рассуждаете как люди, скованные привычным. Там, где вы видите непреодолимые стены, я вижу задачи.
Подойдя к двери, я положил руку на ручку, но не спешил ее поворачивать.
— Вы сетуете на долгую перезарядку? Забудьте о молотке. Мой затвор позволит досылать патрон одним движением кисти — пять выстрелов в минуту станут нормой. Вас беспокоит быстрое обнаружение? Это оружие бесшумно, оно не дает звука выстрела и не показывает солдата дымом. Сомневаетесь в дальности? Я дам вам пулю, способную пробить кирасу на предельной дистанции. И лететь она будет по линии взгляда, игнорируя капризы ветра.
Они смотрели на меня с недоверием.
— А люди? — спросил Александр. — Где взять таких стрелков?
— Люди есть, — ответил я, глядя на Толстого. — Сибирь. Промысловые охотники. Те, кто бьет белку в глаз, сберегая шкурку. Они умеют ждать. Умеют сливаться с местностью. Умеют убивать. Нам нужно только дать им правильный инструмент.
Толстой нехотя махнул головой. Он знал эту породу. В его гарнизоне служила пара таких сибиряков — молчаливых и пугающе метких.
— Вы знаете, как сделать такое оружие? — спросил Давыдов, прищурившись.
— Знаю, Денис Васильевич.
Я распахнул дверь.
— Дайте мне время. И я вручу вам инструмент, который превратит вашу «скифскую войну» в стратегию победы.
Выйдя в коридор, я оставил их в ошеломленном молчании. Сегодня они не уснут. Будут обсуждать, спорить, чертить на салфетках схемы засад. Они будут готовиться к войне, которая еще не началась, но которую мы уже начали выигрывать. Пока — только в наших головах.
Поднявшись в спальню, я окунулся в тишину дома. Только ветер завывал в печной трубе, напоминая о зиме и о том, что время утекает сквозь пальцы.
Доходяга, оккупировавший мою подушку, недовольно мявкнул, когда я осторожно подвинул его.
— Спи, зверюга, — прошептал я, натягивая одеяло.
Меня буквально вырубило, этот день наконец-то закончился.
Глава 21
На следующее утро я забаррикадировался в кабинете, предупредив Анисью, чтобы та гнала прочь любого визитера, будь то хоть сам Император. Мне требовалась тишина.
Доходяга, сыто щурясь, уже оккупировал подоконник и гипнотизировал падающий снег, изредка дергая кончиком хвоста. Наглая кошачья безмятежность подчеркивала тот вулкан, что клокотал у меня внутри.
Вчерашний день круто изменил мою жизнь. Роль придворного ювелира, ублажающего знать безделушками, видоизменилась. Теперь я — архитектор сложного, многоуровневого механизма, обязанного подмять под себя реальность. Интересы самых могущественных людей Империи сплелись в узел.