— Кого?
— Вспомнился один художник. Пустое. Для первой московской партии вполне сгодится местный талант.
Истинный облик Первопрестольной предстал передо мной во всей красе: стоило человеку сказать слово, как за считанные минуты нашлись мастера и пути к первой партии без чиновничьей спеси или ожидания высочайших соизволений и бюрократических проволочек.
Я вспомнил петербургские порядки. На берегах Невы мне пришлось бы часами распинаться о пользе задумки, клясться в ее безопасности, после чего яростно отбиваться от желающих присвоить чужое. В финале непременно возник бы хлыщ с предложением презентовать неработающую вещь государыне. Благо, всем этим занималась Варвара. Московский подход подкупал больше.
Отвесив поклон, Семен быстро ушел. Провожая его фигуру взглядом, я поймал себя на восхищении персоналом Якунчикова: босс ставит задачу — человек идет выполнять. Подчиненными двигало понимание хода дела, делая кнут совершенно бессмысленным.
Моя петербургская «Саламандра» уже подбиралась к подобному уровню, однако местная скорость имела иную природу. Столичная мастерская выросла вокруг моего имени. А в Москве правили бал старые связи и поручительство.
Тем временем Якунчиков вновь взял трубку и положил ее на стол между нами.
— Теперь о цене.
— За первый образец?
— За него и за ваше участие в начальных повторениях.
— Первую отдам дорого.
Якунчиков аж рот приоткрыл, хекнул.
— Я вас слушаю, барон.
Я улыбнулся и потом озвучил единственное условие: на всех изделиях будет стоять мой знак Саламандры. От каждой продажи мне достаются скромные двадцать процентов. Я ожидал ожесточенного торга, но Якунчиков переглянулся с Татьяной и отвесил легкий поклон. Сделка состоялась. Такое ощущение, что я продешевил. Но с учетом того, что я не буду вовлечен в этот процесс, только документацию подготовлю, мне кажется сделка удачная.
Якунчиков подвинул трубку к себе.
— Стало быть, первая московская «узорная труба» остается у меня.
Я улыбнулся. Вернувшаяся боль в ноге напомнила о физическом поводке. Мысли снова вернулись к своему нынешнему положению.
Осторожно убрав трубку в сторону, Якунчиков поднялся.
— Отдыхайте, Григорий Пантелеевич, чуть позднее поговорим.
Татьяна ушла вслед за отцом. Оставшись в одиночестве, я придвинулся к окну.
Я долго не мог найти себе дело. Даже подумывал Лодыгина навестить, а то притих что-то бедолага. От безделья тянуло на приключения. Через час появился Якунчиков, мы побеседовали, о деталях нашей сделки и после я завел речь об Иване.
— Лукьян Прохорович, из больницы вестей не было?
Тот оторвался от бумаг.
— Пока все по-прежнему. Жив. Люди мои дежурят у двери, чужих отгоняют. Лекарю щедро заплачено.
— Беверлея не видать?
— Гонца ждут на почтовой. Как только доктор покажется, его домчат прямо к Ивану.
Растерев ладонью ноющий лоб, я попытался успокоится, однако тело требовало немедленно вскочить, отыскать сани, ворваться в больницу и лично контролировать каждый вздох Ивана, заодно запретив окружающим моргать без моего дозволения.
Какая-то паранойя.
— Если вы начнете мерить комнату шагами, — заметил Якунчиков. — Свалитесь, больная нога возьмет свое.
Я вздохнул, понимая его правоту. Якунчиков бросил взгляд на сидевшую у окна с рукоделием Татьяну, дескать отвлеки гостя, пока тот не свихнулся окончательно.
Девушка послушно отложила пяльцы.
— Григорий Пантелеевич, хотите московских новостей? Честно предупреждаю: половина сплетен касается свадеб, долгов и чужих нарядов.
— До такой степени я ворчлив, да? — буркнул я. — Простите Татяна Лукьяновна, думаю чужие наряды звучат на удивление свежо.
— Тогда начнем с главного. В Благородном собрании возобновились споры о приличиях: дозволительно ли носить французские ленты в пору всеобщей немилости к французам.
Я сдержал себя от жеста «рука-лицо» и усилием воли не закатывал глаза.
— К какому итогу пришли?
— Сердиться на французов следует громко и вслух. Носить ленты допускается при условии, что они куплены заранее. Жалко ведь добру пропадать.
Пальцы погладили саламандру на набалдашнике трости.
— Какая интересная патриотическая экономия.
— У нас нынче многие ударились в подобные рассуждения. Новый тариф обсуждают повсеместно, каждый на свой лад. Бывшие торговцы лионским шелком и парижскими безделушками ругаются. Продавцы русского товара радуются, хотя весьма осторожно. Батюшка точно подметил: сперва все кричат «поддержим свое», затем возмущаются грубостью отечественной ткани по сравнению с французской и требуют вернуть прежнее, желательно подешевле.