— Занятная публика.
— Ага, есть такое. И у каждого свой грешок за душой.
Через десять минут слуги облачили меня в темный сюртук из хозяйских закромов. Добротная ткань сидела мешковато, откровенно выдавая чужое плечо. Попытка пересечь комнату самостоятельно увенчалась относительным успехом. Шаг выходил медленным, обошлось без позорного хватания за мебель. Раненная конечность продолжала ныть.
Якунчиковская столовая отличалась от столичных салонов с их хрупкими стульями и прозрачным французским фарфором. Здешняя обстановка дышала мощью: массивный стол, крахмальная скатерть, серебро, дорогая и крепкая посуда. Из красного угла взирали лики святых, по соседству с ними висел портрет сурового бородача. Нарисованный предок купца таращился на гостей с явным подозрением.
Приглашенные уже занимали места.
Худощавый Павел Андреич Куманин щеголял аккуратной бородкой и глазками складского зверька. За внешней вежливостью скрывался калькулятор, вычисляющий чужую выгоду. Рябушкин был потным мужичком, багровое лицо, пудовая золотая цепь, пузатая табакерка возле прибора, густой баритон и прищуренные глаза. Немец Шперлинг держался отстраненно, типичный педант. Приборщик Лаптев вел себя тише воды: темный кафтан, мозолистые ладони, застарелый ожог возле большого пальца. Мастеровой уставился прямо на мои руки, проигнорировав дворянский титул и трость.
Хозяин представил меня без лишних расшаркиваний:
— Барон Григорий Саламандра. Ювелир, мастер своего дела. Ищет металл под точную работу. Общаться рекомендую прямо, барон предпочитает откровенный разговор.
Купеческое застолье стартовало с обсуждения трактов, ценников, убытков и последними слухами. Здешняя публика предпочитала рубить правду-матку о долгах и прибылях прямо за стерлядью, не то что в Петербурге.
Разделывая рыбу, Куманин заявил:
— Казанский тракт опять встал. Подрядчик списывает задержку на лютые морозы, умалчивая о побеге собственных людей на сторонний заработок. Стоило посулить ямщикам лишнюю полтину, как они сразу запамятовали имя владельца груза.
— Стало быть, слабо держали, — откликнулся Рябушкин. — Возчик, Павел Андреич, зверь простой: летит на самую сытную кормушку. Держать его следует в кулаке, но в достатке.
— Следуя вашим советам, мы получим железо по цене золота, — фыркнул Куманин.
Не отрываясь от тарелки, Лаптев издал тихий смешок.
— Встречаются и золотые слитки. Взять хотя бы свежую английскую полосу Матвея Петровича.
Багровое лицо Рябушкина повернулось к приборщику.
— Федосей, не наговаривайте на мой товар.
В таком ключе и продолжалась беседа. Я мало что понимал, нужно было вникать и сопоставлять имеющуюся информацию. В какой-то момент я просто выпал из беседы, задумавшись о характеристиках металла, который мне нужен для моего проекта.
Шперлинг, сидящий возле меня внезапно сфокусировал на мне выцветшие глаза:
— Ищете сталь под ювелирный струмент?
Я повернулся к немцу.
— Ошибаетесь.
— Оружейный ствол?
Хорошая у него градация, от интсрумента до стволов. Моя симпатия к старикашке стремительно росла.
— Проектирую механизм для удержания и дозированного сброса воздуха. Габариты крошечные, а вот давление колоссальное. Паршивая сталь оторвет пальцы тому, кто будет держать такой механизм.
Звон столовых приборов стих. Все начали прислушиваться к нашему разговору. Застолье сменило градус на предельно сосредоточенный.
Куманин перешел к делу первым:
— Объемы солидные?
— Нет, точечная выборка. Собираю пробный экземпляр.
— В таком случае вам прямая дорога к мастерам, раз оптовой закупки не будет.
Отложив нож, Рябушкин вытер губы:
— Господа изобретатели обожают ковыряние в товаре, сродни выбору невестиного приданого. А это сжирает драгоценное время. Прибавьте сюда порчу металла вашим напильником…
— Качественный сплав должен держать ковыряние моего напильника.
— Сплав-то выдержит. Опасаюсь я лишь капризов мастера, исполосовавшего деталь.
Спокойный баритон Якунчикова охладил пыл:
— Я возмещу загубленный по вине Григория Пантелеевича образец.