А ведь я запомнил дату. Наполеон войдет в Москву 14 сентября 1812 года. Из 270 тысяч жителей в городе останутся тысячи гражданских, а также множество больных и раненых русских солдат.
Я представлял это и не мог отделаться от мерзкого чувства. Пустые дома и лавки, брошенные вещи. Люди всегда думают, что в бегстве возьмут главное. А потом главное оказывается в том, кто не успел уйти.
В Москве останутся раненые, люди, которых не вывезли. Город станет для них ловушкой.
А потом будет пожар, грязная часть нашей истории. Кто сжег Москву? Русские? Французы? Случай? Ростопчин? Мародеры? Может солдаты, которым надо было греться и готовить пищу в пустом деревянном городе? Ответ, думается, как всегда не столь очевиден, вероятно, всего было понемногу. Известно, что Ростопчин думал о поджоге и распоряжался уничтожать некоторые казенные запасы, при оставлении города пожарные средства были вывезены или приведены в негодность, а порядком и не пахло. При этом хаос тоже делал свое дело.
Люди всегда требуют одного виновного, желательно с факелом в руке. Но большие катастрофы редко бывают такими аккуратными.
Город горит от тысячи прежних решений: где поставили склад, как хранили сено, кто держал ключи, куда дели пожарную трубу, кто выпустил колодников, кто бросил раненых, кто оставил бочки, кто решил, что «авось обойдется». Потом приходит чужая армия и все эти маленькие глупости складываются в один огромный ад.
Наполеону тоже достанется не то, на что он рассчитывал. Он хотел политической развязки: войти в Москву, дождаться переговоров, вынудить Александра к миру, а вместо этого получит пустой и непригодный для зимовки город. Пожар будет таким, что Наполеону придется покидать Кремль и уходить в Петровский дворец. Французы проведут в Москве чуть больше месяца, армия будет терять дисциплину.
Только мне от этого знания легче не становилось.
Да, пожар Москвы станет частью гибели Наполеона в России. Да, стратегически оставление города сохранит армию. Да, с точки зрения большой истории Кутузов окажется прав.
Но я не мог думать о Москве только как о стратегической клетке на карте. Или мог?
— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.
За дверью вдруг послышались быстрые шаги. Лодыгин шумел иначе, значит это был не он. Шаги были сбивчивые и торопливые.
Якунчиков поднялся. Татьяна тоже повернулась к двери.
Створка распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся слуга с красным от мороза лицом.
— Беверлей… Не один…
Глава 6
Память возвращалась обрывками, воспоминания распадались на куски.
Сквозь хрип надсаженного дыхания пробивался людской говор. Голоса то приближались, то отдалялись. Воздух лез в легкие, цепляясь за что-то внутри, а наружу вырывался облачком, оставляя на губах железистый привкус. Распоротый бок изводил тупой болью, а плечо горело огнем.
Открыв глаза, Иван уставился в висящее над лицом серое пятно. Закопченный потолок явно принадлежал незнакомому месту, постоялому двору или убогой лечебнице. Сочившаяся сквозь слюду оконца зимняя хмарь делала обстановку еще более грязной, высвечивая стол у стены и медный таз.
В глаза бросились лезвие ножа, щипцы и кривая игла.
Жив. Попытка повернуть голову отозвалась резью в затекшей шее, боковое зрение выхватило из полумрака чужие пальцы. Наверное, они делали нужное дело: прижимали ткань, стягивали края раны, тем не менее касания оставались настораживающими.
Внезапно за стеной половица по-особому скрипнула под сапогом. Сработала старая служивая выучка, человек у входа топчется иначе, чем у печи. Сперва короткий шаг, затем второй, приглушенный переговор. Из неразборчивого бормотания стало ясно, что кто-то настойчиво рвался внутрь.
Рука рефлекторно дернулась, скользнув по насквозь пропитавшейся ткани. Пальцы искали рукоять пистолета или засапожный нож, а за неимением оружия попытались вцепиться в край топчана, чтобы подтянуться. Тщетно. Отяжелевшее тело отказывалось подчиняться хозяину.
Подобное бессилие пугало. Обычную рану можно стерпеть, покуда конечности гнутся. Но сейчас он валялся колодой, предоставляя право охранять порог посторонним.
Тут распоряжались чужие люди. Вынужденная бездеятельность рождала внутри ярость на собственную немощь. До косяка было рукой подать, однако он не мог сделать и шага.
— Тише, мил человек. Куда тебя несет? — склонился над ним размытый силуэт.
Известно куда. На пост.
Пересохший, распухший язык отказался ворочаться, превратив вопрос о судьбе Григория в жалкое сипение. Жив ли барон? Смог ли уйти? Приняв этот хрип за жажду, сиделка сунула ему в зубы ложку с тепловатой водой. Едва первая капля скользнула в горло, спазм сотряс грудную клетку удушливым кашлем. Пространство перед глазами пошло мутными кругами, стены лазарета дрогнули.