В коридоре снова возникла возня. Приглушенные голоса спорили, один из визитеров настойчиво набивался внутрь. Причем действовал этот человек вкрадчиво, пуская в ход лесть, упоминая чины и бумаги. Таких проныр Иван всегда опасался.
Раздался басовитый отпор. Какой-то купец или отставной служивый крепко осадил незваного гостя, оттирая чужака прочь. Несмотря на эту подмогу, Иван снова попытался вскочить.
Сильные руки вжали его обратно в солому.
— Лежи. Там свои.
Звучало это успокаивающе, хотя доверия не вызывало. Товарищи по оружию запросто могут отвлечься, отойти по нужде или упустить из виду угрозу, переключив внимание с дверей на окна. Повидав на своем веку всякого, Иван твердо усвоил, что наличия «своих» недостаточно.
От натуги дыхание сбилось, по краям зрения поползла чернота. Сдаваться было рано.
Сама по себе старуха с косой его не страшила. Она грелась с ним у бивачных костров, поджидала в пороховом дыму и в заснеженных оврагах. Настоящий ужас внушала собственная бесполезность в момент приближения вражеских шагов.
Судьба барона продолжала терзать разум немым вопросом. Сквозь звон в ушах Ивану чудилось раздраженное распекание кого-то в коридоре. Послышалось, будто кто-то говорит о том, что Григорий Саламандра требует охранять Ивана как зеницу ока. Выходит, жив здоров.
Сознание судорожно пыталось выстроить события в единую цепь. Засада, скрежет полозьев, выстрел. Он сам, заслоняющий господина. Затем замелькали картинки: алый снег, искаженные лица прохожих, тряска. Дальше память обрывалась, сохранив лишь отголоски баронского крика: Григорий швырял деньги и пробивал дорогу с присущей ему пробивной силой.
Потом тьма. Лазарет. И снова косяк, за которым рыщут чужаки.
Новый скрип досок заставил все тело сжаться в пружину быстрее, чем мозг осознал опасность. Шаг был крадущимся, иным, чем прежде. Кто-то замер у самого входа, мягко положив ладонь на железную скобу.
Рванув вперед, Иван сгреб непослушными пальцами дерюгу. Грудь захлебнулась огнем, серый потолок разлетелся на тысячи черных брызг. Рядом зазвучала брань, сиделка вцепилась в его здоровое плечо, силясь удержать на месте.
Уговоры пролетали мимо ушей.
Он вспоминал, как позади дышал Григорий. Надо выстоять. Заблокировать проход. Собственное тело превратилось в дубовый засов, преграждающий путь убийцам.
В лазарете его прижали к доскам. Воздух покинул легкие, возвращаясь мелкими, судорожными глотками.
Проваливщегося в забытье Ивана обступила тьма. Рядом сипло кашляли, вполголоса матерились. Больничная каморка забылась, Иван вспомнил события еще более дальние.
Походная зимняя ночь. Подобная стынь пальцами забирается под ворот, размягчает сухарь в кармане и без всякой причины делает людей злее. В этакую погоду служивый размышляет о простых вещах: где бы присесть, чем замотать шею, цела ли за голенищем ложка и скоро ли поднесут горячее. Всякий же рассуждающий о великих свершениях и славе наверняка либо пьян, либо пороху не нюхал.
В ту пору Иван был моложе и словоохотливее. Слыл парнем компанейским: мог отшутиться, мог крепко сцепиться языками с соседом из-за теплого места у костра, еще не привыкнув беречь слова.
Младшой брат, Митька, сызмальства обладал дурным талантом оказываться в самом пекле любой дворовой заварухи, будь то драка или пожар. Двигала им жажда справедливости и полная неспособность пройти мимо чужой беды. Заметят, что старшаки бьют мелкого, тут же ввяжется. Завопит провалившийся в полынью теленок — уже летит на помощь. Стоит кому поспорить о речном броде, сорвет шапку, попрется первым, да еще и обернется с веселой рожей, призывая смотреть, как надо.
Иван же постоянно его вытаскивал. Вот из ледяной воды вытащил, заработав себе простуду, пока спасенный Митька выбивал зубами дробь у печи, радуясь, что почти добежал до цели. Вытаскивал и из бесконечных потасовок, поскольку младший свято веровал в превосходство кулаков. Иван вытаскивал его из-под тяжелых кулаков обозленных мужиков, которым Митька имел неосторожность дерзить.
Поначалу старший брат крыл младшего матом, затем перешел на увесистые подзатыльники, а после махнул рукой и просто таскался следом. Забритому вместе с братом в рекруты Ивану поначалу казалось, будто армейская муштра вышибет из мальчишки деревенскую дурь. Казарменный быт — это тебе не родной двор. Здесь царят унтерские палки, жесткий строй и слепое подчинение приказу, отучающие от самодеятельности.