Надежды оказались тщетными. Митька играючи освоил чистку фузеи, научился чеканить шаг, засыпать на коротких привалах и прятать сухарь с ловкостью прожженного ветерана. Он мастерски помалкивал перед начальством и с честной физиономией врал начальству. Однако стержень его натуры остался неизменным: стоило кому-то позвать на выручку, оступиться или попросить помощи, как Митька бросался на подмогу первым.
— Ты до старости не доживешь, — бросил ему как-то Иван на привале, оглядывая разбитую в кровь губу брата после чужой ссоры из-за котелка.
— А чего я там забыл, в старости? — беззаботно отозвался тот. — Старики знай себе ворчат да кашляют.
— Дурак.
— Зато тебе скучать не дам.
Отпущенная для порядка затрещина вызвала кривую ухмылку, после чего Митька немедленно ускакал к соседним кострам добывать щепотку соли. Таким он и впечатался в память — вечной, неунывающей занозой.
В злополучную ночь рота стояла у безымянной деревеньки. Позиция представляла собой грязное месиво из промокших солдат и измученных лошадей. Братьев определили охранять подводу с порохом и парой тяжелораненых.
Требовалось держать позицию, соблюдать тишину и никого не подпускать к телеге. Подобные задания радовали Ивана.
Митька, разумеется, торчал рядом. Выдержав пару минут гробового молчания, он зашептал байку про обозного, продавшего повару козу вместо барана. Окрики помогали ненадолго, брат обладал даром болтать без умолку.
За дальними избами послышался короткий вскрик.
Звук выдался непримечательным для стороннего уха, но нутро бывалого солдата сжалось в комок. В ночном дозоре подобный одиночный хрип пугает.
Иван вскинул руку, призывая к молчанию.
— Там кто-то есть, — напрягся Митька.
— Стоять.
— Может, наш мужик.
— Стоять, кому сказано.
Сорванная ветром хлипкая сарайная створка жалобно скрипнула. Из мглы внезапно вывалился человеческий силуэт, метнувшись к изгороди. Тень свалилась в грязь и поползла, сопровождаемая приглушенной руганью. Тьма мазала всех одной краской, мешая отличить однополчан от неприятеля, искажая даже голоса.
Митька сорвался с места.
— Не лезь! — только и успел выдохнуть Иван.
Младший уже метнулся на несколько саженей вперед, намереваясь подхватить ползущего. Вполне возможно, там помирал свой солдат, местный житель или просто лежала хитрая приманка.
Бросившись было следом, старший брат почувствовал, как тяжелое дерево ворот подалось наружу. Раскрытый двор грозил гибелью раненым. Устав диктовал держать приказанный рубеж любой ценой.
События завертелись безумным вихрем. За плетнем грохнул выстрел. Шарахнувшаяся лошадь саданула оглоблей по колесу. Иван ломанулся сквозь стелющийся по земле пороховой дым. Люди отчаянно мешались под ногами, падали, хватались за рукава шинелей. Пробиваясь к брату, он продирался сквозь мешанину из живых и мертвых препятствий.
Сквозь шум прорвалось знакомое:
— Ванька!
Именно так Митька звал его сызмальства, влипнув в очередную скверну и свято веря в скорое появление всемогущего старшего брата. Иван опоздал на секунду.
Митька оседал у тележного колеса, намертво вцепившись свободной рукой в одежу вытащенного из темноты человека. Кем оказался этот незнакомец, так и осталось тайной. Подлетевший Иван упал на колени, пытаясь зажать рану, однако горячая кровь хлестала сквозь пальцы.
— Молчи, — процедил старший. — Не дергайся.
Лицо умирающего исказила виноватая, совершенно неуместная здесь улыбка.
Ивану до одури захотелось встряхнуть дурака за грудки. Заорать о нарушенном приказе, о невозможности разорваться надвое между долгом и родной кровью.
Вместо этого сорвалось лишь пустое:
— Держись.
Митька тихо угас, умудрившись напоследок не доставить лишних хлопот.
Остаток ночи потонул в суете, приказах, матерщине и таскании тяжестей. Что происходило на самом деле Иван так и не узнал, говорили, что ворог налетел и откатился при первых трудностях. Иван механически подчинялся командам, чистил ствол, помогал грузить телегу, пока в мозгу отпечатывался образ брата, сгинувшего в чужой земле.
Тогда зародилась его неприязнь к долгим объяснениям. Человеческая натура меняется медленно, он еще долго по привычке скандалил, глушил горе и лез в драки. Постепенно пришло осознание абсолютной тщетности уговоров. Тверди хоть тысячу раз «стой за моей спиной», одержимый внутренним зудом безумец непременно вырвется вперед. Единственный выход — самому становиться стеной.