Взгляд Ивана на мир разительно переменился. Он стал цепко оценивать дверные проемы, углы улиц, спрятанные под полами сюртуков руки и слишком медлительных слуг на пороге. Окружающие принимали эту настороженность за природную угрюмость и тупость. Подобное заблуждение играло только на руку, от мрачного молчуна никто не ждал проницательности, позволяя ему подмечать большее.
Бред снова швырнул его на жесткий больничный топчан.
В дверном проеме палаты топтался Митька — живой, насквозь промокший, с разбитой губой и привычным ожиданием заслуженной затрещины.
— Опять опоздал, Ванька, — весело бросил брат.
Тело, прикованное к соломенному матрасу, отказалось повиноваться порыву рвануть вперед и укрыть дурака. Облик брата внезапно потек. Улыбка растаяла, черты заострились, взгляд приобрел жесткость.
Из полумрака на Ивана смотрел Григорий.
Точно такой же несносный подопечный, обладающий неуживчивым умом. Если Митька бросался с кулаками на кабацких забияк, то барон с той же одержимостью нырял в омут княжеских кабинетов, дуэлей, дворцовых интриг и переулков с убийцами. Первого еще удавалось схватить за шиворот, второй же всегда находил сотню доводов, оправдывающих риск.
Бессильная ярость обожгла горло. Хотелось рявкнуть на барона: велеть стоять смирно, не лезть на рожон и дожидаться верного человека. Бессмысленная затея. Григорий проигнорирует любые увещевания точно так же, как делал это покойный брат.
Изначально Григорий казался очередной обузой, тощим барчуком с дурной привычкой совать нос в самое пекло. Подобных подопечных Иван на дух не переносил. Смирного барина опекать легко, усадил в экипаж, заслонил от толпы, благополучно доставил в усадьбу. Охрана же Григория превращалась в каторгу. Тот вечно срывался с места, игнорировал безопасные пути.
Поначалу руки так и чесались сгрести наглеца за шиворот, задвинув за свою широкую спину по старой митькиной памяти. Правда, получив затрещину, деревенский брат обыкновенно дулся. Барон же тыкнул бы своей саламандровой костью.
Приставивший его к делу граф Толстой обошелся без долгих речей, ограничившись приказом наблюдать.
Наблюдение быстро принесло плоды: главную угрозу для собственной жизни представлял сам подопечный.
Разум барона вмещал бездну премудростей: способы огранки камня, что-то о преломлении света, искусство превращения бросового хлама в вожделенные вещицы. Он умел заставить лекаря драить руки щелоком, мастера — переделывать брак, а вельможу — раскошеливаться. Однако простейшая наука выживания — стоять за спиной телохранителя — либо ускользала от него, либо сознательно не принималась.
Как-то раз на петербургском крыльце после визита к очередному сановнику вокруг них собралась жидкая толпа просителей. Выхватив взглядом подозрительного типа, державшего кисть глубоко за пазухой, Иван подошел, наглухо перекрыв барона собственным корпусом. Спрятан там кинжал или прошение, проверять не стоило. Беседа увяла, мутный тип растворился в толпе.
Стоило барону сунуться в гущу перебранки артельных мужиков, как Иван незаметно смещался, контролируя ближайший отход. Во время жарких споров барона с важными господами глаза Вани неотрывно следили за крепкими плечами стоящих позади хозяйских гайдуков.
Читать подопечному нравоучения не имело смысла. Митька в свое время тоже покорно кивал, со всем соглашался, а завидев беду — летел прямо в ее объятия. Григорий был скроен из еще более упрямого теста.
Со временем стала очевидна и другая сторона. Григорий разительно отличался от обычных придворных фаворитов. Окружающие его люди преображались.
Шустрый дворовый волчонок Прошка возле барона изменился до неузнаваемости. В глазах пацана проснулась осмысленность. Внимая господскому разносу, он больше не вжимался в плечи в ожидании зуботычины, наоборот — загорался. Переделывал, ошибался, тащил на проверку заново. Не разбираясь в тонкостях шлифовки, Иван четко видел рождение настоящего подмастерья из обычного дворового сорванца.
Управляющая Варвара Павловна получила возможность развернуться во всю ширь своего характера. Лишнее слово в ее присутствии казалось грязью на вымытом полу. Приказчики тянулись во фрунт, мастеровые забыли об опозданиях, даже сам Толстой умерил привычную грубость, что само по себе тянуло на чудо. Барон предоставил ей простор.
С Беверлеем вышло еще интереснее. Забугорный эскулап и раньше воспринимал раны как работу, избегая лишних вздохов. С появлением же Григория в нем проснулась лютая ярость к грязи и вековой лени.