Устроившись у окна на втором этаже, я поглядывал на улицу. Верная трость с саламандрой лежала рядом. Еще на рассвете мне сменили повязку, кровь на белье больше не проступала.
Внизу, перегораживая двери дальнего каретного сарая, двое якунчиковских людей прилаживали тяжелую доску. Третий, распахнув тулуп, гонял со двора праздношатающуюся челядь. Тем временем четвертый замер у ворот, вглядываясь на улицу.
За забором уже вовсю вертелась детвора. Время от времени их шугали. Ребятня отбегала и непременно возвращалась. Упрямый народ. В моем времени такие же сорванцы облепили бы стройку, появись там за ночь космическая ракета.
Вчера я дал имя машине.
«Аврора».
Старик Кулибин, правда, проворчал нечто о барской привычке приплетать поэзию к механике. Черепанову название пришлось по душе.
Для меня в этом названии крылись разные смыслы. Это и первая заря, робкий край света после затяжной тьмы. Наша машина была под стать этому времени суток: опасная, грубая, чадящая спиртом, с налипшей дорожной грязью и следами перегрева на кожухе. И все-таки она доехала. Добралась своим ходом от Твери до Москвы. Преодолев всё.
Были и иные смыслы, ассоциирующиеся с крейсером. Екатерина Романова ведь тоже «пострадала» от этого железного коня.
Любой благоразумный человек на моем месте тихо закопал бы первый опытный. Благо, осторожность никогда не числилась среди добродетелей Кулибина.
Старик без устали перекраивал управление, усиливал тормоза, колдовал над кожухом, ругался до хрипоты из-за системы охлаждения и посадки. Рядом с ним Черепанов превратился в специалиста редчайшей пробы. Уже сейчас он чувствовал механизм всем нутром, слышал малейший сбой в ходе ремня, ловил носом запах перегрева. В этом веке подходящего термина для него еще не придумали. В моей же голове он давно значился как «механик-водитель». Вслух произносить такое пока не стоило во избежание утомительных расспросов.
Стук в дверь прервал размышления.
На пороге возник Якунчиков, темный домашний кафтан сидел превосходно, борода расчесана.
Подойдя к окну, он сперва окинул взглядом двор, затем повернулся ко мне.
— У ворот с рассвета вертятся. Одного поймали у заднего забора. Оправдывается, дескать, теленка ищет.
— Успешно?
— Откуда? Нет у меня телят.
— Поучили уму-разуму?
— Запретил. Вывели через кухню, сунули кусок хлеба. Пусть чешет языком, что у нас тут тоска и кормят черствым хлебом.
Подобный подход вызывал уважение. Побитый мальчишка разнес бы байку про железного беса с рогами и чернокнижником внутри. А вот накормленный сопляк соврет так же, да, зато сделает это ленивее.
— Слух в народ пустили? — поинтересовался я.
— Конечно. Автоматон. Привезли на починку. В сарай без приказа соваться запрещено.
— Сработало?
— Кто поумнее — сделал вид, что поверил. Остальные струсили. Пока и этого хватит.
Говорил купец рублеными фразами. Якунчиков снова посмотрел на улицу. В этот самый момент двое работников волокли к пристройке длинный ящик, небрежно прикрытый тканью, из-под которой блеснула медь.
Купец отреагировал молниеносно. Несмотря на закрытую раму, его рявканье долетело до бедолаг:
— Накрой по-человечески!
Те аж перекрестились и выполнили поручение.
Потянувшись за тростью, я попытался встать. Бедро напомнило, что пока еще не готово к таким упражнениям. Пришлось пережидать вспышку боли. Якунчиков тактично проигнорировал мою заминку.
— Людей в помощь кликнуть? — поинтересовался он.
— Буду признателен. Только пусть поддерживают, тащить на себе не нужно.
— Сделаем.
Купец отдал команду в коридор.
В ожидании помощников я вновь устремил взгляд во двор. Прятали «Аврору» грамотно. Вот только скрыть железо — полбеды. Спрятать требовалось сам смысл. Уникальный аппарат рисковал превратиться в московскую байку о черте на колесах.
Вскоре на пороге возникли двое якунчиковских молодцов — один плечистый, с окладистой рыжей бородой, второй помоложе, но тоже кряжистый. Следом пожаловал Фигнер.
Сохраняя невозмутимое выражение лица, он бросал вокруг цепкие взгляды.
Рыжебородый подставил плечо, его напарник поддержал меня слева. Выбравшись в коридор, мы услышали доносившийся снизу зычный глас Кулибина:
— Да кто ж так рядно стелет! Щель оставили с палец — туда вся Москва нос сунет!
Ему вторил примирительный голос Черепанова:
— Иван Петрович, сейчас все исправим.