Параллельно на бумаге рождалась «Аврора Малая». Я занялся стилистическим переводом формы, если можно так выразиться. Латунная пластина с низким рельефом, скрытая литера «А» и эмалевая точка вместо стекла — такой знак можно было выпускать серией.
«Летящая Аврора» в серебре должна остаться единственной, личным символом Екатерины. Остальные вариации, от бюджетной латуни до изысканной черни, пойдут в мир как отголоски её триумфа.
Финальным штрихом стало проектирование крепления. Сажать фигуру на жесткий штырь было бы глупостью, первая же серьезная колдобина превратила бы украшение в опасный снаряд. Я разработал систему с винтовым стержнем, широкой шайбой для распределения нагрузки и кожаной прокладкой, гасящей вибрации. Срезной штифт служил предохранителем, в случае критического удара ломался копеечный металл, сохраняя в целости и машину, и саму «Аврору». В этот момент ювелирное изделие по своей сути выдавало во мне попаданца. Ведь только в моем времени было бы найдено объяснение такому креплению. Здесь — не поймут, но и ладно, пусть подумают, что это прихоть Саламандры.
Ночь накрыла мастерскую. Свеча коптила. Мирон спал, уткнувшись в тулуп прямо среди стружки и осколков стекла. Умаялся, я даже не заметил как он уснул. На столе царил рабочий беспорядок: испорченные пластины и чертежи с масляными пятнами.
А в центре этого хаоса возвышалось серебряное тело, золотистые лучи и строгий профиль, устремленный вперед. Маленький огонь в её основании вспыхивал в свете догорающей свечи, словно настоящая заря.
В этом предмете не было ни одного карата камней, зато он обладал ценностью иного порядка. Камень можно купить, а вот знак — только заслужить. В этом времени еще не знали слова «логотип» или «маскот». Зато я умудрился изваять символ женщины, переставшей прятаться. Пафосно? Но так и есть на самом деле.
Мне не терпелось увидеть, как такая «Аврора» разрежет сумерки в свете первых дорожных фонарей.
Глава 12
Рассвет застал меня за верстаком. Я и не заметил, как провалился в сон — просто на миг закрыл глаза, а очнулся уже так. Тело отозвалось затекшей шеей, на рукаве белели крошки пемзы. Свеча успела превратиться в кривой огарок.
На столе ждала своего часа «Летящая Аврора».
Поднесенная к окну фигурка порадовала. Серебрение легло без мутных пятен или серости в углублениях. Золотистые лучи тоже радовали, полировка оставила латунный блеск, не превратив в дешевую позолоту. Чернь зашла глубоко, прорисовав.
Красная капля у основания смотрелась сдержанно. Я заслонил окно ладонью и чуть довернул фигурку, пытаясь поймать боковой свет от огарка. В глубине стекла вспыхнула короткая искра. Поймал свет — отдал, сдвинулся — погас. То, что нужно.
Развернув «Аврору» к себе, я еще раз проверил крепеж. Винт сидел плотно, кожаная прокладка хоть и примялась, но пружинила. Срезной штифт я вынул, осмотрел и вернул на место.
За окном просыпался двор Якунчикова, хлопали двери, кто-то выводил лошадь, на морозе сочно ругался мужик.
Глядя на «Аврору», я представлял вечерние сумерки и тушу экипажа Екатерины. Вот она выкатывается из сарая, пахнет спиртом и нагретым металлом, а на передке дрожит серебряный профиль. Красный огонек ловит свет фонарей, прорезает мглу и вспыхивает на каждой кочке. Только там, над грязью московских дорог, станет ясно, что это не безделушка — бренд.
Показывать работу Якунчикову или Кулибину я не хотел. Один сразу начнет прикидывать маржу и плодить приказчиков, другой — спорить о сопромате и тряске, предлагая всё переделать ради инженерной чистоты. Хотя Кулибину интересно до жути. Мирон пусть ему рассказывает то, что видел. Нет, первой вещь должна увидеть сама Екатерина. Причем прямо у машины.
Я занялся футляром. Нужно было довести до ума деревянный коробок, обтянуть темной кожей и сделать внутри мягкую выкладку. Уложив фигурку в углубление, я проверил её. Внутри ничего не стучало, лучи не касались стенок, а красное стекло сидело как надо.
Рядом пылилась «Аврора Малая» — плоская пластина, которой была уготована судьба массового товара. Но выпускать её сейчас нельзя, это убьет идею. Дешевые копии и латунные поделки превратят символ в торговую возню. Я завернул наброски в бумагу и убрал под стопку чертежей. Позже. Всему свое время.
Сейчас волей-неволей мысли упрямо возвращались к Ивану. Он был под присмотром, да и Беверлей рядом. Вроде бы этого достаточно для спокойствия, но оно никак не приходило.
Короткий стук прервал мои раздумья, в комнату вошел Фигнер. Выглядел он неважно.