— Да я не хочу… — живот пацана издал предательское урчание.
Татьяна спрятала улыбку, опустив глаза.
— Вот и проверим.
Когда Прошка, покраснев, поплелся за ней, я перевел взгляд на Элен.
Она уже скрылась в экипаже. Перед тем как закрылась дверца, она бросила на меня последний взгляд.
— Берегите себя.
— Постараюсь.
Она лишь качнула говолой. Не поверила.
Карета тронулась, исчезая за воротами. Я остался на пустом дворе с письмами Толстого в руках.
Прошка на пороге послушно снимал шапку, внимая тихим наставлениям Татьяны.
Давыдова устроили в горнице, поближе к пышущей жаром печи. Несмотря на бодрый вид, лицо Дениса Васильевича, протрусившего по российским трактам, выдавало крайнюю степень изнеможения. Грея ладони о чашку, он ел неспешно и сосредоточенно. На вопросы Якунчикова отвечал лаконично, сохраняя вежливую дистанцию.
Прошку Татьяна деликатно отсадила в сторону, выставив перед ним миску дымящихся щей и добрый ломоть хлеба. Мальчишка дергался, бросая красноречивые взгляды то на меня, то на заветный ящик. Его буквально распирало от желания немедленно вскрыть замки и похвастаться привезенным добром. Едва заметным жестом я приказал ему сидеть на месте. Прошка надулся, взял ложку. Умница, знает, что для ученика слово мастера — закон. Растет мальчишка.
Я устроившись у печи раскрыл письма Толстого — по яростному нажиму казалось, что бумагу кромсали саблей. Федор Иванович не стеснялся в выражениях. Под раздачу попали все: и Москва, и дороги, и нерасторопная охрана, и коновалы-лекари и, разумеется, моя личная манера влипать в кровавые неприятности. Отдельный абзац, обильно приправленный желчью, предназначался тем, кто позволил Ивану принять удар в одиночку.
Для Толстого Ивана был живым вложением человеческого капитала, если можно так выразиться, и ранение охранника воспринял как личную оплеуху. Я пробежал глазами текст, решив запомнить наиболее забористые обороты.
— Федор Иванович просил передать, — голос Давыдова отвлек от писем, — что Ивану обеспечат лучший уход. Люди, деньги, лучшие врачи и караул. Если потребуется перевозка — организуем в лучшем виде.
— Беверлей запретил перемещения, — напомнил я.
— Значит, сделаем крепость из того места, где он лежит.
Я уже собирался расспросить о других новостях, когда из коридора донеслись возмущенные возгласы Лодыгина. Александр Михайлович в очередной раз пытался доказать домочадцам Якунчикова, что врачебные запреты писаны для простых смертных, но не для него.
Дверь распахнулась. В горницу ввалился Лодыгин с таким видом, будто он самолично выиграл небольшое сражение. Плечо стягивала повязка, сюртук висел на одном плече, лицо осунулось. В здоровой руке он победно сжимал стакан, от которого за версту разило явно не колодезной водой.
Лекарь запретил ему пить, вставать, волноваться. Лодыгин, судя по всему, решил пойти по списку от обратного, дабы не прослыть покорным пациентом.
— Барон, — он уставился на меня, — я уж грешным делом подумал, вы предпочли забыть о нашем деле.
Чего? Сдурел болезный?
Прошка уставился на него с ложкой во рту. От Лодыгина исходила такая волна бестолковой энергии, что у меня аж зубы начинали ныть.
— Александр Михайлович, надеюсь манеры вы по пути не потеряли.
Я жестом показал на Давыдова:
— Позвольте представить. Денис Васильевич Давыдов. Александр Михайлович Лодыгин.
При обмене поклонами Лодыгин подобрался. Давыдов мерил юнца оценивающим взглядом. Обычно так смотрит мастер на сырье пытаясь найти скрытые дефекты.
— Граф Толстой упоминал о вас, Александр Михайлович, — обронил Денис Васильевич.
— Вряд ли в лестных тонах, — не растерялся Лодыгин.
— Он был краток, да. Оно и понятно, ведь вы сами вымочили свою репутацию, когда затеяли дуэль при таких… неоднозначных обстоятельствах.
Лодыгин вскинул подбородок:
— Я действовал согласно правилам чести.
— Ну да, ну да. Честь без рассудка, — Давыдов окинул взглядом его повязку и стакан, — ведет в могилу.
— Я не мальчик, чтобы читать мне нотации!
Давыдов технично погасил искру, не дав ей разгореться. Он говорил как старший по званию с нерадивым кадетом.
— В каком полку состоите?
— Пока ни в каком.
— Лошадь?
— Э… Хм… Держусь.
— Пистолет?
— Стреляю без промаха.
— Сабля?
Лодыгин наклонил голову, будто спрашивая: «Что происходит?»
— Учился у лучших.
— А приказ исполните? Даже если он вам не по нутру?
Хорош Давыдов. Вопрос был коварным, ведь по сути вся спесь Лодыгина разбилась об это простое «умеете ли вы подчиняться».