— Если приказ не бесчестен… — наконец выдавил он.
— Значит, пока не умеете, — Давыдов будто сделал пометку в уме.
Я не вмешивался. В этой экзекуции был смысл, как мне кажется. Давыдов будто прощупывал «материал». Похоже на случай, когда в камне скрыто избыточное внутреннее напряжение.
В горницу вошла Татьяна Лукьяновна с горячим сбитнем. Заметив стакан в руке Лодыгина, она нахмурилась. На ее лицо отобразилось усталое сочувствие хозяйки к гостю, который упорно вредит сам себе. Александр Михайлович под этим взглядом внезапно смутился и поставил стакан на стол.
Прошка, тем временем, закончил есть. Татьяна повернулась к нему:
— Наелся? Пойдем, покажешь свой ящик. Уберем его в сухое место.
— Там инструмент! — Прошка включил «мастера». — К печке нельзя, пересохнет. И в сырость нельзя.
— Выберешь место сам, — улыбнулась она. — Я прослежу, чтобы никто не трогал.
Пацан посмотрел на нее с обожанием. Татьяна выдала ему то, в чем он нуждался — признание его статуса. Лодыгин наблюдал за этой сценой с недоумением. В его мире иерархия строилась на чинах, в доме Якунчикова этого не было.
— Вы дрались плечом к плечу с бароном? — Давыдов вернул внимание Лодыгина к себе.
— Да.
— Почему? Могли бы отступить и оставить его.
— Я не бегаю от драки.
— Иногда отход — это маневр.
Лодигин снова заводился.
— Я не трус.
Давыдов хмыкнул. Я, кажется, начал догадываться о том, чего хочет Давыдов и решил подбросить дров в огонь:
— Денис Васильевич, этот герой саботирует лечение.
— Барон!
Лодыгин опешил нахмурился.
— Вы хотите забрать его с собой? — я озвучил очевидное, разглядывая задумчивое лицо Давыдова.
Лодыгин глядел на Давыдова с такой надеждой, что мне стало почти жаль его. Вот и наживка для заблудшей души: кони, сабли, мундир и смысл жизни в уставе.
— Посмотрим, — Давыдов не спешил с обещаниями. — Переговорю с родней. Если Александр Михайлович готов.
— Я готов! — выпалил Лодыгин.
— Нет, — Давыдов остудил его пыл. — Вы только хотите быть готовы. Это разные вещи.
Лодыгин проглотил замечание. Впервые на моей памяти он не полез в бутылку.
— Для начала — извольте поправиться, — закончил Денис Васильевич. — Рану не бередить, с бароном до моего отъезда не стреляться. Если не справитесь с этим — забудьте.
Гусар в лице Лодыгина? Буйная смесь.
Впрочем, если из бракованного камня иногда получается сносная огранка, то и из этого юнца война может выбить что-то путное. Главное, чтобы он не успел выбить мозги кому-нибудь еще до того, как примет присягу.
Остаток дня прошел без потрясений. Прошка разложил инструменты, показывая что привез. Давыдов общался с Лодыгиным.
На ужине они продолжили разговаривать. Александра Михайловича определили по правую руку от меня. Выглядел он бодрее. И хотя рана явно тянула мышцы, а каждое движение давалось Лодыгину тяжело, взгляд его остался вызывающим. В нем снова проснулся тот тип дворянина, которому мало просто остаться в живых, нужно, чтобы окружающие оценили изящество этого акта.
Напротив расположился Давыдов. Он ел основательно и попутно снабжал Якунчикова сводками о состоянии тракта и ценах на вино. По его словам, в Петербурге Толстой сперва устроил всем разнос на словах, затем перешел к эпистолярному жанру, попутно распекая каждого, кто попадался под руку, и лишь после этого отправил Дениса Васильевича в Москву.
Прошка, сидевший ниже по столу рядом с Черепановым, уже успел отогреться. Руки у парня чесались. Ему не терпелось приступить к работе, которую я ему вкратце обрисовал. Мальчишка держался молодцом, не лез с вопросами и не тараторил. Вырос парень, ничего не скажешь.
Мне бы радоваться такому раскладу: инструмент на месте, ученик прибыл, Давыдов привез новости. Но весь вечер внутри скребло раздражение.
Внезапное явление Элен и ее столь же стремительное исчезновение оставили неприятный осадок. Она увидела, что здесь я окружен заботой; Татьяна же явно увидела в гостье нечто большее, чем «старую знакомую». Глупая история какая-то.
Лодыгин расспрашивал Давыдова о его службе, цедя вино из фужера.
Разговор мог бы сойти на нет, если бы не случайность. Давыдов упомянул, что прибыл с Элен. Лодыгин аж преобразился, взгляд непроизвольно метнулся к дверям.
Приехали. Я и раньше подозревал, что за его вызовом кроется не только юношеская дурь, но одно только имя молниеносно изменило его поведение, его глаза забегали, руки слегка подрагивали. Точно псих.