Тяжелый взгляд больного буквально транслировал невысказанные вопросы. Склонившись поближе, я тихо отчитался:
— Со мной все в порядке. Вокруг трутся Фигнер, Давыдов, якунчиковские ребята и гвардия Великой княжны. Выкрасть меня сейчас проблематичнее, чем императорскую казну.
Едва заметное дрожание век выдало его скепсис.
— Справлю тебе трость покруче своей собственной саламандры, — шепнул я напоследок. — Мою-то, кстати, Кулибин с Мироном подлатали, управились за полчаса.
Нависающий за спиной Беверлей выразительно кашлянул. Опуская веки, Иван погрузился в дрему. Покидая палату, я пожелал выздоровления.
Обратный путь прошел в задумчивости. В голове крутились предстоящие задачи.
Предстояло заставить редуктор заработать. Следовало выточить трость. Со всем этим массивом дел требовалось разобраться в кратчайшие сроки.
К вечеру во дворе Якунчикова заседала стихийная комиссия.
У крыльца дожидалась карета с флегматичными лошадьми. Фигнер лично проинспектировал кучера и расставил охрану. Давыдов выдал экспертное заключение по тягловой силе.
Я велел выкатывать «Аврору».
Фигнер промолчал, одарив меня тем самым тяжелым немигающим взглядом.
— В карете надежнее, — процедил он.
Я промолчал. Стоящий у сарая Давыдов вытягивал шею в сторону аппарата.
— Решили добавить конвою седых волос? — хмыкнул он.
— По Москве уже вовсю ползут байки про железную нечисть. Оставь мы аппарат здесь, к утру обыватели пририсуют ему рога и копыта. Публичная поездка к великой княжне заставит сплетников резко сменить настроение. Да и Великая княжна будет явно довольна, это же и ее детище.
Якунчиков одобрительно погладил бороду, улавливая суть быстрее моего охранения. Засекреченный товар всегда обрастает дурной мистикой, зато выставленная напоказ диковина резко сокращает направление домыслов.
Наблюдавший за сборами из своей инвалидной коляски Кулибин излучал недовольство. Старика бесило буквально всё: мороз, зеваки, мои водительские амбиции, хищный прищур Давыдова и само существование московских мостовых.
— Лично за рычаги сядете? — тон изобретателя подразумевал немедленный заказ панихиды.
— Лично.
— С простреленной-то ногой?
— Иван Петрович, я ею управлять собираюсь при помощи верхних конечностей.
Кулибин в своем репертуаре. Оценив посадку и соседнее кресло, Фигнер коротко бросил:
— Я еду справа.
Я даже не спорил. Екатерина приставила его ко мне ради плотной опеки, негоже его оставлять, не тот случай.
Гусар сориентировался:
— Тогда чур я на запятках!
Кулибин резко развернулся к нему:
— Упаси Господь вам хоть пальцем тронуть механику.
— Иван Петрович, помилуйте, я же ни слова не сказал!
— У вас на лбу всё написано. У кавалериста руки всегда опережают голову.
На лице Давыдова расплылась почти детская улыбка.
— Однажды вы всё равно пустите меня за штурвал.
Кулибин фыркнул.
Мирон Черепанов оставался при старике. Прошка вынес заветный футляр с «Летящей Авророй».
Закутанная в темную шаль Татьяна Лукьяновна наблюдала за процессом с крыльца. Дождавшись, пока Прошка поднесет мне коробку, она спустилась во двор, соблюдая дистанцию.
Я откинул крышку.
На темном бархате покоилась изящная серебряная фигурка, всем своим стремительным силуэтом устремляющаяся вперед. Строгий профиль, расходящиеся лучами волосы и складки плаща, теплый полудиск основания с зашифрованной литерой. В самом центре скрывалась крошечная алая точка — хитроумная оптическая иллюзия из граненого стекла, фольги и черненой полости, имитирующая баснословно дорогой рубин. Прекрасный повод для будущих салонных дискуссий.
Заглянув через мое плечо, Кулибин одобрительно крякнул. Прошка благоговейно затаил дыхание. У бездушной механики наконец-то появилась душа.
До сего момента коляска представляла собой талантливо собранного клепаного уродца, воняющего спиртом и смазкой. Установка маскота изменила его восприятие. Фигурка превратила громоздкую повозку в стремительную «Аврору».
Я лично произвел монтаж. Стержень плавно вошел в паз, кожаная прокладка распределила давление, а фиксирующая шайба прижала конструкцию. Предохранительный срезной штифт занял свое законное место.
Когда я уже хромал к водительскому месту, меня окликнула Татьяна.
— Ваша рукавица.