Я раскрыл темную шкатулку с бархатным ложементом. Я сам ослабил крепление, вытащил предохранительный штифт и аккуратно скрутил фигурку с капота. Хитрая оптика в основании поймала луч фонаря, плеснув рядом багровой кровью. Лакей, стоявший рядом, шарахнулся.
Я был довольным. Иллюзия живого света впереди машины удалась на славу.
Москва наживку заглотила. Топчущиеся кучера вовсю чесали языками: один божился, будто внутри запрятан рубин размером с грецкий орех, зато второй, мужик явно тертый, резонно возражал про некую заморскую «хитрость».
Зафиксировав «Аврору», я плавно захлопнул крышку. Теперь-то можно было смело ковылять к парадному входу.
В вестибюль я вплыл с драгоценным футляром под мышкой. Отношение дворни отличалось от привычного приема мастерового люда. Швейцар отчеканил титул «барон Саламандра» без запинки, лакей учтиво принял плащ, не попадая под локоть хмурому Фигнеру. Какая-то дама в глубине холла якобы случайно замедлила шаг, откровенно пялясь на зажатую в моих руках коробку.
Сплетня обгоняла меня. До моего появления каждый гость уже успел узнать животрепещущую новость: самодвижущаяся адская повозка прибыла.
Будучи женщиной выдающегося ума, Екатерина Павловна позволила интриге настояться. Никто не потащил меня пред светлые очи немедленно, дав время стряхнуть мороз, одернуть манжеты и поудобнее перехватить трость. Натруженное за день бедро не сильно беспокоило. Зато хромота отлично ложилась в образ: пускай общество полюбуется на изрядно помятого после недавней бойни человека, нашедшего силы лично обуздать стального зверя.
В бальную залу я вдвинулся ледоколом. Московский бомонд сканировал меня с прищуром. Местная публика фиксировала мельчайшие детали: тяжелую трость, волочащуюся ногу, сурового Фигнера и Давыдова, футляр и, разумеется, факт присутствия аппарата за окном.
Великая княжна расположилась в дальнем конце, оставаясь центром притяжения этой разнаряженной толпы. Личник смотрелся на ней великолепно: металл концентрировал внимание на белоснежности кожи и изяществе романовских черт лица.
Дождавшись, пока я преодолею разделяющее нас расстояние, Екатерина обратилась к свите:
— Барон Саламандра. Его работы уже послужили на благо моего дома.
Предельно лаконично. Княжна пресекла любые попытки воспринимать меня как салонную обезьянку или жалкого подранка. Вот и личная протекция Романовых.
Я отвесил поклон.
Футляр отправился прямиком в руки хозяйки вечера, минуя лакеев. Это тоже было нарушением протокола.
— Улицы уже успели ощутить дыхание «Авроры», Ваше Императорское Высочество, — произнес я вполголоса. — Пройдя крещение дорогой, фигура по праву переходит к вам.
Откинув крышку, Екатерина явила залу серебряную деву. В окружении сотен восковых свечей металл заиграл совершенно иными красками: лучи непрерывно преломляли свет, а рубиновая имитация выстреливала короткими багровыми импульсами при малейшем наклоне коробки, магнетически притягивая взгляды ближайших царедворцев.
Реакция Екатерины оказалась интересной — долгий, осмысленный взгляд вместо дежурных охов. Опыт ношения моего личника научил ее понимать скрытые смыслы подобных артефактов. Свирепая телега внезапно обзавелась аристократическим профилем и звучным именем.
— Цельный рубин? — выдохнула стоявшая неподалеку дама.
Поймав разрешающий жест руки великой княжны, я охотно разрушил иллюзию:
— Либо граненое стекло и искусная игра света.
На лице собеседницы поселилось недоверие. Прекрасно, пусть теперь изводит себя догадками.
Екатерина едва заметно усмехнулась. Напоследок сыграв бликом от свечей на крышке, великая княжна резким движением захлопнула футляр.
— Я принимаю этот дар, барон.
Сделка состоялась. Отныне «Летящая Аврора» юридически и фактически переходила в официальный символ августейшей особы.
Едва я собрался тактично отвалить в сторону, как атмосфера в помещении изменилась. Зал начал синхронно поворачивать головы к дверям: сначала кучка дворян слева, затем остальные. Какой-то молоденький поручик расплылся в предвкушающей улыбке, явно ожидая шикарное представление.
Я понял кто это, шепотки подсказали.
Федор Васильевич Ростопчин. Несмотря на временное отсутствие официальных постов, неформальное влияние этого человека было огромным. Свиту графа составляли те самые столичные патриоты, у которых любовь к царю-батюшке гармонично сплеталась с лютой ненавистью к любым проявлениям интеллекта. Этих людей стоило опасаться: обладая подвешенными языками, они свято верили в превосходство исконных традиций над прагматичностью.