С ростопчиными логика пасовала.
Этот виртуоз брал правильные слова, я бы даже назвал их — «светлые». А после он этими словами обслуживал свои гнилые интересы. Хуже всего то, что толпа пойдет за ним не по злобе душевной, он скармливал им самую комфортную версию их самих.
Ближе к полуночи Екатерина велела мне подойти.
Деревянный футляр с «Летящей Авророй» покоился на столике, под изящной ладонью великой княжны. Краем глаза я отмечал, как гости то и дело косятся на артефакт, однако приблизиться не рискуют. Магия работает даже из-под закрытой крышки.
— Федор Васильевич внушает вам острую неприязнь, — констатировала она.
Я сдержал усмешку.
— Меня больше смущает, что он внушает симпатию вашим гостям.
Екатерина вскинула глаза. Личник придавал ее чертам суровости, сквозь которую явственно проступала усталость.
— Вы записали его во враги?
Я оперся на трость, поглаживая большим пальцем металлическую саламандру. А действительно, враг ли он мне? Ростопчин ведь не стрелял в Ивана и не нанимал головорезов в подворотнях. Его оружием являлся язык.
— Граф мастерски уничтожает репутацию, оставаясь честным, — ответил я наконец. — Он никого не клеймит «предателем». Зато после его речей публика сама с радостью вешает ярлыки. Чужие руки по локоть в грязи, а его собственные — в белых перчатках.
Княжна обошлась без наводящих вопросов. Она выхватывала суть на лету, не требуя разжевывать очевидное.
— В первопрестольной влияние подобных фигур огромно, — произнесла она.
— Я не сомневаюсь.
— Примите к сведению: противостоять придется не только графу, но и всей его пастве.
— Значит, обеспечу их подводами, медикаментами, нормальным оружием и провиантом. Пусть жуют сухари, упиваясь его байками.
Я поймал взглядом графа, который с кем-то льстиво беседовал.
Федор Васильевич Ростопчин.
Для человека из моего времени это имя тащило за собой кровавый шлейф двенадцатого года. Московские афиши, истеричная охота на шпионов, сданная французам столица, обезумевшая толпа, хаос распоряжений и, конечно же, великий пожарУченые до сих пор ломали копья о его причинах. Тем не менее, над пепелищем Москвы неизменно была и его тень.
А сегодня этот самый человек благостно рассуждал о народном духе посреди роскошной гостиной.
Глядя в его сытое лицо, я с осознал механизм надвигающейся катастрофы. Трагедия зарождается прямо здесь — с узурпации права говорить от имени всей столицы. С виртуозного жонглирования настроениями толпы. С глубокой убежденности, что высокий патриотический порыв способен заменить скучный порядок. Впоследствии, когда всё полетит в тартарары, вину технично спишут на непреодолимые обстоятельства и происки врагов. Крайним назначат кого угодно, но не краснобая, высмеивавшего тыловое обеспечение.
Фигнер подпирал стену с отсутствующим видом скучающего статиста. Иллюзия, разумеется. Поручик пахал как проклятый, он методично сканировал аудиторию. Фиксировал тех, кто бросился утешать графа. Брал «на карандаш» слишком рьяных любителей поржать. Запоминал господ, стыдливо отводивших глаза при упоминании логистики. Отмечал оживление среди торгового люда.
Да, сановник меня бесил. Но для Фигнера он представлял собой ценнейший узел социальных связей.
Екатерина Павловна выдержала паузу, позволила гостям переключиться на сплетни, дождалась, пока Ростопчин растворится в толпе своих фаворитов. Ее взгляд метнулся к деревянной шкатулке с «Летящей Авророй».
Сквозь закрытую крышку воображение рисовало серебряный профиль, хищные лучи и багровый огонь. Удивительный феномен: запертый артефакт продолжал показывать свою ауру.
Хозяйка опустила тонкую ладонь на дерево.
— Он задел вас, барон.
Да, есть такое, не поспоришь даже.
— Граф владеет этим искусством, — согласился я.
Княжна перевела взгляд на Ростопчина. Тот как раз мило беседовал с юной барышней.
Я задумчиво покрутил трость. «Враг» — слишком уютный ярлык. Навесил — и спишь спокойно.
Ловить на рауте больше нечего. Раскланявшись с хозяйкой, я выдержал финальную порцию дежурных улыбок, отбился от парочки осторожных вопросов об устройстве самобеглой коляски и двинулся на выход. Нога настоятельно требовала свернуть геройство, и я был с ней абсолютно солидарен.