Тот день она никогда не забудет, видимо. После кончины сына, ее мать Марья Степановна почти затворилась в четырех стенах, горе ее сделалось тихим и тяжелым. Часами она сидела у окна над нераскрытой книгой, бездумно теребила четки, безучастно слушая, как за стеной хозяин отчитывает приказчика. Зато к службе матушка всегда собиралась сама.
Татьяна не лезла с расспросами, ведь под церковными сводами материнское горе обретало порядок. Ее успокаивал знакомый голос батюшки и мерцание свечей перед образами, земные поклоны ее умиротворяли.
С самого утра Татьяна проверяла каждую мелочь. После гибели брата она совершенно перестала полагаться на волю случая, взяв на себя негласное руководство домашними. Сани велела подать пораньше. Кучеру строго наказала беречь лошадей на поворотах. Горничной запретила кутать мать в ту тяжелую шаль, от которой Марья Степановна начинала задыхаться. В муфту складывали чистый батистовый платок; у киота дожидались свечи. Поправив матушкин воротник, чтобы не тер шею, Татьяна держалась с внешним спокойствием.
В действительности всякий выезд матери со двора становился для нее испытанием. Страшила возможность выставить семейную слабость на всеобщее обозрение. После похорон дом и без того оброс косыми взглядами, немного сочувствующими, но больше алчными и любопытными. Состоятельная купеческая семья, лишившаяся наследника — благодатная почва для шепотков. Кто теперь переймет дело Якунчикова? За кого отдадут дочь? Сдюжит ли хозяин?
Потому у паперти она держалась образцово спокойно.
Внутри от людского дыхания и горящего воска стояла духота. Рядом стояла матушка, и Татьяна весь молебен не спускала с нее глаз. Не дрогнет ли? Не побелеют ли пальцы, сжимающие свечу? Вся молитва рассыпалась на ворох житейских забот: довести, усадить, укутать и доставить домой.
По окончании службы прихожане потянулись к выходу. В дверях образовалась давка. Контраст между храмовым теплом и уличным морозом вышиб слезу. У ограды пускали пар лошади, переминались озябшие кучера, меж саней шныряли вездесущие мальчишки. Кто-то из купцов уже громогласно выяснял со слугой, чей выезд подан удачнее. Ступени покрывал утоптанный десятками подошв снег.
Крепче перехватив мать под руку, Татьяна приготовилась спуститься. Предстояло одолеть лишь несколько шагов до ожидающего внизу слуги. Обыкновенная житейская мелочь: пропустить старшую, никого не задеть плечом, скрыть матушкину усталость.
Внезапно толпа на верхней площадке качнулась. Чья-то шуба мазнула Татьяну по рукаву. Инстинктивно заслонив мать, девушка перенесла вес на другую ногу и сафьяновая подошва заскользила.
Потеря равновесия и пальцы сами собой выпустили матушкин локоть. Перед глазами мелькнул московский люд. Щеки обжег нестерпимый стыд. Физическая боль не пугала; подлинный ужас крылся в грядущем позоре. Воспитанная дочь Лукьяна Якунчикова валится кубарем с церковного крыльца на потеху зевакам!
Завтра по посаду поползут слухи. Послезавтра они обрастут живописными подробностями: якобы она пронзительно кричала, едва не сшибла с ног мать и свалилась. Сплетникам достаточно крошечной щепки, чтобы раздуть пожар.
Однако падения не случилось.
Ее жестко и уверенно перехватили под локоть. Вторая рука вскользь легла на плечо, возвращая равновесие. Татьяна вновь стояла на ступени, жадно хватая ртом морозный воздух. Невидимый спаситель отстранился, лишая зевак повода для пересудов.
Подняв глаза, она столкнулась взглядом с Григорием Пантелеевичем.
В ту пору он еще не завладел ее мыслями в полной мере. Слыл диковинным мастером, человеком с загадочной репутацией, шептались о его связях при дворе и странных поручениях.
На обледенелой паперти, ей открылась истинная натура этого человека. Придя на выручку, он сделал шаг назад. Он даже малейшей попытки не сделал, чтобы заглянуть в глаза с самодовольным мужским превосходством, от которого порядочной барышне впору сгорать со стыда. В его движении читалось простейшее желание — оступившемуся нужно помочь.
Подобная учтивость для нее была в диковинку. Наткнись она на грубость — списала бы на хамство. Позволь он себе вольную улыбку — обдала бы холодом и с презрением выкинула из головы. Но Григорий Пантелеевич повел себя благородно.
В тот день она запретила себе думать о нем.
Татьяна держала себя в руках. Рядом дремала вконец измученная службой матушка. Неспешно проплывал заснеженный посад, седые крыши, закопченные заборы, дым из труб. А под локтем по-прежнему горел след от чужой ладони. Будто впечатавшаяся в кожу память о чужой силе, которая тревожила ее не на шутку.