Когда мы остановились, Фигнер вышел первым, оценивая обстановку. Я выбрался следом, опираясь на трость. Нога уже не беспокоила, скорее раздражала тем, что чесалась.
Давыдов возник словно из-под земли.
— Остаюсь у входа, расставлю людей. Постарайтесь не засиживаться.
— Это уже как получится.
— Надеюсь без визита лекаря обойдется, — буркнул он и исчез в тени.
У входа меня встретили по имени. Швейцар знал, кого ждет, а лакей распахнул дверь еще до того, как я успел представиться. Подобная предупредительность не успокаивала, видимо распоряжение отдано кем-то, кому здесь не привыкли перечить.
Внутри смешались ароматы воска и хорошей кухни. Из залов доносились раскаты смеха. Клуб жил своей размеренной жизнью. Меня и Фигнера повели в обход общего зала, что было логично, ведь Элен не могла обедать со всеми. Понятно, что отдельный кабинет означал исключение из правил, а за любые исключения приходится платить вдвойне.
Мы миновали коридор. Лакей вел нас уверенно, не оборачиваясь. Отдельная столовая выглядела относительно уютно. Вокруг блеск темного дерева и тяжелые портьеры. На столе, накрытом на двоих, красовалось серебро и холодные закуски. Из служебной двери доносился одуряющий аромат стерляжьей ухи. В любой другой вечер я бы оценил мастерство повара, но сейчас меня больше интересовала планировка.
Несколько дверей, отсюда видны иные помещения, где кутили господа. Окно выходило на подъезд. Зеркало в глубокой раме отражало вход. Фигнера устроили в смежной комнате, подав ему закуски как почетному гостю. Формально это выглядело проявлением уважения, на деле же его отодвинули, оставив, впрочем, в пределах прямой видимости. Поручик сел так, чтобы контролировать вход, даже не притронувшись к еде.
Я не спешил садиться. Снял перчатки, передал лакею плащ, еще раз осматривая помещение. Наконец, я опустился в кресло. Слуга плеснул вина в бокал. Пить я не стал.
Десять минут ожидания тянулись бесконечно. В чужом пространстве я чувствовал нарастающее раздражение. В мастерской я знал, что делать с капризным механизмом: разобрать, притереть или заменить деталь. Здесь же ничего от меня не зависело.
Я все же пригубил вино. Отличное. В таком месте плохой винтаж был бы оскорблением. За стеной снова раздался хохот, Фигнер оставался неподвижен, а Давыдов там, внизу, наверняка уже трижды проклял и меня, и всю эту затею.
Дверь отворилась. Сначала в проеме мелькнул край изысканного платья, затем в смежной комнате резко оборвались разговоры. Лакей отступил.
Едва Элен переступила порог, я поднялся ей навстречу.
Окутанная облаком ткани, Элен казалась воплощением элегантности. При мерцании свечей платье меняло цвет: в тяжелых складках то вспыхивал густой синий отблеск, то проступала теплая винная тень. Открытые по моде плечи, ровно настолько, чтобы мужской взгляд сам тянулся, притягивали внимание. Тонкая цепочка с крошечным камнем на шее и блеснувшая у виска шпилька подчеркивали образ.
В смежной комнате двое мужчин смолкли. Один обернулся почти в открытую, другой поспешно уставился на лакея, изображая равнодушие. Элен, разумеется, всё видела. Она двигалась с непринужденной грацией.
Сделав шаг навстречу, я произнес:
— Рад видеть вас.
Официальный тон служил эдакой броней. Так было безопаснее — и для нее, и для меня, и для Фигнера, сидевшего за дальним столом. Элен чуть улыбнулась, принимая правила.
— Я тоже рада, Григорий Пантелеевич.
Мягкий голос лишал меня оружия. Против резкости или холода легко выставить ответную колючесть, но искренняя радость обезоруживает.
Я подал ей руку. Тонкая перчатка коснулась ладони, тело предательски вспомнило больше, чем следовало. От нее пахло цветами.
Не смотри так долго, Толя.
Опередив лакея, я сам отодвинул стул. Элен устроилась чуть наискось, у самого угла стола: позиция позволяла сохранить близость, не нарушая при этом светских приличий. Фигнер в соседней комнате едва заметно отодвинул бокал. Опасности не было, если не считать того, что передо мной женщина, перед которой вся моя защита рассыпалась.
— Вам трудно было подняться, — негромко заметила Элен, когда слуги отошли.
— Терпимо.
Она перевела взгляд на набалдашник моей трости.
— Вы отвечаете так, будто признание боли может принизить ваше мужество.
Взяв бокал, я слегка пригубил вино.
Элен опустила взгляд на свои перчатки, на ее губах промелькнула слабая печальная улыбка.
Поданная лакеем стерляжья уха окутала нас ароматным паром. Клубная кухня держала марку, расстегаи вызывали обильное слюноотделение, а французские соусы источали благородный аромат трав.