Элен не спешила приступать к еде.
— Я боялась, вы не приедете, — произнесла она тихо.
— Вы выбрали такое место, что… — я хмыкнул.
Лакей отошел. За стеной снова вспыхнул и погас чей-то смех.
— Как ваш дом в Петербурге? — спросил я, пытаясь нащупать безопасную почву.
Элен помедлила, пробуя уху.
— Почти готов. Нашлась артель, которая решилась на стройку зимой. Стены второго этажа еще не везде просохли, крыша почти готова. Впрочем, стройка — это процесс вечного «почти».
— После пожара даже такое «почти» сродни триумфу.
— Триумф будет, когда я смогу войти в залу и не вспоминать о пожаре.
Свет свечей мягко ложился на ее лицо. Элен выглядела прекрасно, правда в уголках глаз затаилась тень.
— Как ваше здоровье? — прямо спросил я.
Она подняла глаза.
— Лучше. Дышать стало легче, и сон вернулся. А вы?
— Да что со мной станет…
— Григорий Пантелеевич… — в ее голосе прозвучал тихий укор. Она слишком хорошо знала меня.
— Нога чешется, — со смешком признался я. — К вечеру рана тянет. Лекари светятся оптимизмом.
Элен улыбнулась по-настоящему тепло.
— Наконец-то я слышу правду.
Я прищурился, укоряя ее за то, что она «подозревала» меня во лжи.
— Я рада, что вы живы.
Эта простая фраза обезоружила, внутри меня что-то сместилось.
— Я тоже, — ответил я наконец. — По большей части.
Ее смех снял напряжение.
— Вы неисправимы.
Разговор потек спокойнее. Мы обсуждали петербургскую сырость, московские ухабы, калечащие экипажи, дом Якунчикова. Французское блюдо сменило уху; соус оказался деликатным, без кислинки. Я отметил это машинально, и Элен уловила мою реакцию.
— Вам по вкусу?
— Кухня здесь отменная.
— Мне хотелось, чтобы этот вечер был таким же.
— В самом сердце Москвы?
Она улыбнулась.
Такое ощущение, что она выбрала клуб для того, чтобы этикет и посторонние люди создавали необходимый буфер.
Я заметил, как ее пальцы на сжали салфетку. Элен нервничает? Жест был почти незаметным для окружающих, но я заметил. И это неожиданно меня тронуло. Она не была монолитом, она просто виртуозно выбирала, где обнажить слабость.
— Вы устали, — сказал я.
— День не был тяжелым.
— Я не о дне.
Элен замолчала, пригубила вино и поставила бокал на стол.
— Устала, — отозвалась она. — Но сегодня мне было важно увидеть вас.
Кровь прилила к лицу из-за этой обезоруживающей прямоты. Я понимал, что у Элен простые слова всегда имеют двойное дно, но в этот миг мне отчаянно хотелось ей поверить.
— Вы меня увидели.
— Да.
— И каков вердикт?
— Вы стали жестче, Григорий.
Я нахмурился
— Не замечал за собой такого.
Мы замолчали. Разговор подошел к той черте, за которой начиналась истинная цель встречи. Элен медлила, будто давая нам обоим еще несколько минут передышки перед прыжком в холодную воду.
Элен никогда не была «безопасной», но рядом с ней жизнь обретала иную плотность и даже вкус. Она умела быть близко, не нарушая границ, и заботиться, не произнося лишних слов. И я, этот старый циник в молодом теле, снова попадался на ее удочку.
Лакей сменил тарелки. Я поставил бокал и приготовился слушать.
Элен не спешила. Она могла бы выложить карты сразу, едва коснувшись кресла, или черкнуть всё в записке. Однако в письме я бы успел переварить новость в одиночестве, разобрать ее на части. Элен же не могла доверить это бумаге, либо ей нужен был мой отклик. Да нет, чушь, я напридумываю себе того, чего нет.
Еще несколько минут беседа крутилась вокруг московских сплетен, которые здесь плодилось с избытком. Мы коснулись «Авроры», ставшей городской легендой еще до того, как ее разглядели толком. Элен говорила спокойно.
— О вас в Москве шепчутся, — произнесла она, наконец отставив приборы.
— И ради этого вы вытащили меня в клуб? Сообщить, что люди любят чесать языками?
— Я позвала вас, потому что досужие разговоры начали превращаться в планы.
— Чьи именно?
Взгляд Элен стал жестким.
— Вас собираются женить, Григорий Пантелеевич.
Заявление застало меня с бокалом у губ. Худший момент для судьбоносных новостей, вино попало не в то горло. Пришлось спасаться салфеткой, восстанавливая дыхание и пытаясь сохранить остатки достоинства, пока Элен с невинным видом наблюдала за моим конфузом. На весь зал я, слава Богу, не раскашлялся, но моей слабости ей хватило вполне.