Мне сделали алиби. Ее честность удивляла. Будь это ложь или жеманство, я бы просто встал и ушел. Но Элен не пыталась обелить себя, она выложила все как есть.
— Вы решили за меня, что мне нужна такая защита. И решили за него, что его жизнью можно распорядиться. Я правильно понимаю?
— Да, — она вздохнула. — Коленкур должен был исчезнуть. Ваше имя не должно было быть рядом с его трупом. Всё остальное — цена.
В этот миг я впервые увидел человека, который давно стер границы между добром и злом. Она могла толкнуть юнца под пули, искренне веря, что спасает меня.
— Лодыгин сейчас в гусарской линии, у Давыдова, — произнес я после долгой паузы. — Под присмотром.
— Это лучшее, что могло с ним случиться.
— Учитывая обстоятельства — пожалуй.
Я смотрел на ее лицо и не видел в нем торжества, только усталость.
— Вы могли сказать мне раньше.
— Когда?
А ведь правда, когда? На балу, в письме или на крыльце якунчиковского дома такие вещи не произносятся.
— Я не прошу прощения, — добавила она. — Просить о нем сейчас не честно.
Я отвел взгляд к окну. В стекле призрачно двоились отражения свечей и очертания ее плеча.
Ужин завершился. Говорить было больше не о чем. Мы вышли в коридор.
На выходе прохлада чуть отрезвила. В свете фонарей хрустел снег, Давыдов со своими людьми стояди у карет, соблюдая деликатную дистанцию. Фигнер занял позицию у дверей.
Я проводил Элен к ее экипажу. У самой дверцы я протянул руку, чтобы помочь ей сесть в карету. Она не сделал и шагу к карете, развернулась ко мне.
— Вам не следовало так поступать с Лодыгиным, — всё же выдавил я.
— Знаю.
— Но вы бы повторили это снова?
Она посмотрела на меня явно без тени раскаяния:
— Если бы на кону стояла ваша жизнь — да.
Она сумасшедшая. Иного объяснения я не нахожу. Элен вдруг порывисто потянулась ко мне и прильнула к губам. В этом поцелуе было обжигающее отчаяние. Я ответил, подчиняясь какому-то древнему инстинкту. Ладонь сама легла на ее талию, чувствуя, как Элен чуть дрожит.
А в следующую секунду она оттолкнула меня, дверца кареты захлопнулась перед носом. Кучер тронул лошадей, и экипаж растворился в темноте, звеня бубенцами.
Я стоял у Английского клуба, чувствуя на губах вкус ее губ. Фигнер и Давыдов хранили молчание. За что я был им благодарен. Они явно все видели, но вели себя максимально деликатно.
Проведя ладонью по лицу, я посмотрел вслед исчезнувшей карете.
— И что это было? — прошептал я.
Глава 19
В закрытом экипаже, под мерный стук колес, я тщетно пытался избавиться от фантомного ощущения поцелуя Элен. Это воспоминание мешало сосредоточиться. За десятилетия в ювелирном деле я привык препарировать проблемы. С людьми эта логика пасовала. Женщина способна за один вечер вывалить на тебя новость о скорой женитьбе, признаться в манипулировании с Лодыгиным, при этом обосновать это заботой о твоей безопасности, поцеловать у кареты и умудриться захлопнуть дверь кареты пере носом.
Оставалось только сидеть в темноте и пытаться собрать разрозненный части картины в единое целое.
Напротив хмуро молчал Фигнер. Иногда уличный фонарь выхватывал из мрака то острую скулу, то воротник шинели, то неподвижную руку на колене. Фигнеру хватило беглого взгляда, чтобы оценить мое настроение за этот вечер, радостно, что лезть в душу с догадками он не собирался. Снаружи держались люди Давыдова. Сам Денис кружил, высматривая засады с такой дотошностью, которая в мое время называлась бы занудством. Ворчит, ругается, ищет подвох в каждой тени, при этом в деле надежен.
Мне бы сейчас его настрой.
Намерение Марии Федоровны женить меня раздражало. Одна только фраза уже вывала зубовный скрежет. С каждым повторением фраза утрачивала комизм.
Женить. Тьфу!
Лучше бы арест или ссылку придумали и то легче увернуться от такой неприятности. Но женитьба, причем, как способ поставить подконтрольную дверь в мой собственный дом — это просто на грани безумства.
Жена в этом веке является продолжением рода. Она ведь будет встроенным регистратором событий, если можно так выразиться. Она знает распорядок, фиксирует визитеров, замечает, от каких писем у мужа меняется лицо и кого велят провести через черный ход. А если за супругой стоит «правильная» родня и благодарность вдовствующей императрице, то половина хозяйства начнет смотреть в рот Марии Федоровне.