— Возле палаты объявился какой-то хлыщ, потребовал показать ему Ивана.
В жаровне звонко лопнул уголек. Лукьян Прохорович вопросительно уставился на меня.
Приплыли, Толя. Кто бы это мог быть?
От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤
Глава 3
Вопрос с определением круга лиц, которым я нужен, у меня долго висел в голове. Мне казалось, что мозг лопнет от переизбытка информации. В какой-то момент, я просто отрешился от всех проблем и просто тупо пялился в одну точку. А уже к рассвету кресло вызывало у меня ненависть.
Мебель, надо признать, досталась отменная: крепкая и удобная, с высокой спинкой. В иной день я наверняка оценил бы и плотную набивку, и тонкую резьбу подлокотников. Свет от окна падал слева, столик стоял под рукой, больная нога покоилась на табурете. Все продумано для занедужившего барина, которому предписано пить теплое, лежать смирно и источать благодарность.
Вот только этой благодарности во мне не наблюдалось.
Раненое бедро вело себя свински, малейшее движение отдавалось болью от паха до колена, заставляя поминать татя самыми грязными словами. Утром лекарь, меняя повязку, долго ворчал на мою излишнюю прыть для человека с дырой в ноге, после чего велел сохранять покой.
Ага, «покой». Мне оно совершенно не подходило. Мои утренние попытки покинуть эту деревянную тюрьму закончились позорно, опираясь на трость, я кое-как одолел путь до стола и обратно, причем с таким выражением лица, что принесшая воду девка аж перекрестилась. Вторая вылазка — к двери, ради добычи хоть каких-то вестей — провалилась еще на середине комнаты. Бедро жестко пресекло самоуправство, не окажись рядом крепкого парня из людей Якунчикова, знакомство с половицами вышло бы тесным.
В итоге у порога посадили пожилую прислугу, приглядывать, дабы чего не вышло. Физиономия у тетки была такая, что она в одиночку могла бы держать оборону государственного казначейства.
— Мне не требуется надзор, — буркнул я.
Она даже не моргнула.
— Как изволите, ваше благородие.
И осталась сидеть.
Особняк Якунчикова был поглощен рутиной. Где-то внизу хлопали двери, по дворовому насту скрипели полозья, у кухни приглушенно бранились, дабы не тревожить раненых гостей. Мимо моей комнаты безостановочно мельтешили люди. Мне таскали чай, воду, записки и новости. Даже Лодыгин за стеной умудрялся влиять на мироздание: то требовал слугу, то скандалил с эскулапом. Судя по тишине, моцион ему запретили.
Иван оставался в больнице. Пока «живой», Беверлей еще не приехал. От Москвы до Твери гонец за сутки-двое домчит, столько же необходимо будет самому доктору. В итоге, его надо ждать не ранее чем через три дня с момента отправления гонца.
Люди Якунчикова дежурили у палаты. Юсуповы наверняка получили мою депешу.
Кто шел по моему следу? Кто вынюхивал про Ивана? Неизвестность бесила.
Попытки вытянуть информацию через прислугу ничего не дали.
К полудню раздражение достигло критической отметки. Я мысленно чехвостил Лодыгина, выбравшего для дуэльной горячки самую неудачную ночь. Мысленно досталось и Якунчикову, слишком занятому все утро. Да и лекарю с его правотой досталось. Впрочем, главный счет я выставлял самому себе.
В Москву следовало брать надежную охрану, а маршрут — перепроверять трижды. Задним умом легко возводить неприступные крепости.
В дверь постучали.
— Если принесли микстуру — ставьте на стол, — бросил я, глядя в окно. — Если пришли утешать — разворачивайтесь. У меня на это начинается изжога.
Появление Татьяны прервало самобичевание. На ней было темное домашнее платье, волосы аккуратно убраны. На принесенном подносе покоилась чашка, белая склянка, пузатый кувшинчик и тарелка со снедью. Девушка держалась чуть отстраненно, хотя ее взгляд прошелся по вытянутой ноге. Провела инвентаризацию?
— Утешать вас я не собиралась, Григорий Пантелеевич, — произнесла она, опуская поднос на столик. — Лекарь велел дать отвар, батюшка распорядился плеснуть туда вина. Я же принесла чай.
Я перевел взгляд со склянки на кувшинчик, затем на дымящуюся чашку.
— Ваш дом, смотрю, вооружился против меня.
— Отнюдь, кресло пока не приколотили к полу, хотя лекарь настоятельно советовал.
— Этот коновал нравится мне все меньше.
— Это у вас взаимное чувство. Он утверждает, будто вы лечитесь так, словно хотите убедить рану в том, что ее нет.
Татьяна пододвинула столик. Я потянулся сделать это сам, однако она оказалась проворнее. Сделав глоток, я оценил крепость и терпкую горечь. Отличный чай.