Разум подкинул спасительную мысль: абсолютно ничего из ряда вон выходящего не произошло.
Рядовое вечернее чаепитие. Дочь хозяина проявила заботу о госте. Уточнила детали отъезда. Любая деталь укладывалась в рамки традиционного гостеприимства и хорошего воспитания.
Картину портил только один упрямый факт: я стоял посреди пустой комнаты, намертво пригвожденный к месту, не желая покидать пространство, хранившее ее присутствие.
Собственная реакция вызвала раздражение.
Подниматься наверх пришлось тихо. Особняк постепенно погружался в сон. Где-то в глубине дома приглушенно переговаривались служанки, прошелестели шаги дворового с охапкой дров, после чего все окончательно стихло. Тишина в богатых домах никогда не наступает сама по себе. Ее кропотливо создают чужие руки: гасят свечи, задвигают засовы, убирают посуду из гостиных и проверяют сквозняки в сенях.
В спальне было тепло. Скинув сюртук и расстегнув ворот рубашки, я пристроил трость у изголовья. Рубашку следовало просто бросить на стул, однако на ней явно задержался тонкий аромат. Поймав себя на этом, я с досадой снял рубашку и швырнул ее в сторону.
Чай. Всего лишь чертов чай.
А я стою и втягиваю носом запах с рубашки, словно прыщавый гимназист.
Зрелое, изрядно потрепанное сознание внутри молодого тела сыграло злую шутку. Огромный жизненный опыт оказался бессилен.
Раздевшись и задув свечу, я откинулся на подушки, уставившись в потолок.
Разум требовал немедленно переключиться на планирование. Обдумать транспортировку Ивана, маршрут до Архангельского. Следовало расписать все по минутам: количество саней, инструктаж прислуги, разговор с Беверлеем и Лукьяном. Вместо всей этой архиважной логистики перед глазами упрямо всплывали ее тонкие пальцы и улыбка.
Забытье накатило с обманчивой легкостью. Граница между явью и сном стерлась. Температура в комнате поползла вверх, потолок раздвинулся, окно превратилось в огромный проем. Обычный столик стал банкетным столом, укрытым белоснежной скатертью. Поверх ткани рассыпались чашки, серебро, вазочки с десертами и горящие свечи. Рядом с посудой органично соседствовал мой рабочий инструмент: тонкий штихель и извлеченный из оправы крошечный камень. Спящее сознание воспринимало этот сюрреализм как должное. Инструменты, фарфор, сидящая напротив женщина — все слилось.
Татьяна сидела по ту сторону стола.
Здесь она предстала совершенно иной, она излучала особую, глубинную свободу, которая появляется у человека, сбросившего хотя бы на вечер колоссальный груз ответственности за весь особняк. Взгляд оставался прямым и открытым, без опущенных ресниц или попыток спрятаться за чашкой.
Пламя свечей дрогнуло. Стол растворился в пространстве. Ковер гостиной сменился гладким паркетом. Откуда-то полилась музыка. Ритм рождался из самого движения: поворота ее плеча, тепла ладони, легкого шороха ткани. Бедро совершенно не беспокоило.
Мы кружились в танце.
Или же она вела меня за собой — в логике сна подобные мелочи теряли смысл. Ее рука покоилась в моей ладони. Пальцы сплелись. Плечо прижималось вплотную. Воздух пропитался все тем же теплом: яблоко, терпкая заварка и ее запах, въевшийся в подкорку.
Физиология отступила на второй план. С желанием все предельно ясно: тело молодое, кровь кипит, накопленное за месяцы одиночество требует выхода. Пугало иное. Во сне Татьяна демонстрировала абсолютное доверие, не было кокетства, проверок на прочность или попыток нащупать грань дозволенного.
Танец плавно перетек в поцелуй, стирающий границы. Еще одно движение, поворот, мерцание свечного света на ее ресницах — и дистанция исчезла окончательно. Теплое дыхание коснулось кожи, губы ответили взаимностью, рука легла на мое плечо. Все происходило невероятно естественно причем без агрессивной страсти Элен. Рядом с Элен ласка всегда отдавала привкусом крови: сегодня поцелуй, завтра нож в спину, послезавтра идеальное алиби. Во сне с Татьяной была иная угроза. Возникало дикое, неконтролируемое желание остаться насовсем, наплевав на пути к отступлению.
Ткань сна начала рваться.
Белая скатерть обернулась смятой простыней. Источник света опустился ниже, выхватив из полумрака ее обнаженное плечо и выбившуюся из прически темную прядь. Тонкая сорочка скользила под пальцами, дыхание обжигало шею. Перед глазами были отдельные, реалистичные вспышки: тепло ее кожи, рука на моей груди и крошечное родимое пятно на левом плече, чуть ниже ключицы.