Вот же… дипломат.
— В таком случае, я адресую письмо дому.
— Благодарю вас.
На ее губах притаилась еще какая-то фраза, но она не решилась ее озвучить.
Громкий оклик Лукьяна Прохоровича отвлек. Путь до кареты прошел гладко: Фигнер ассистировал при посадке. Прошка уже обустроился напротив, вцепившись в свои ящики и свертки.
Сквозь мутноватое стекло просматривалась «Аврора». Кулибин занял водительское место, рядом с ним Мирон. Давыдов был в седле чуть впереди, по правому флангу, гусар сканировал выезд.
В проеме дверцы возник Лукьян Прохорович, он перекрестил карету и прошептал:
— Храни вас Бог.
За плечом купца мелькнуло лицо Татьяны, она провожала нас спокойным и пристальным взглядом. Едва уловимый наклон головы, предназначенный для моих глаз.
Я ответил так же. Дверца захлопнулась.
Натянутые вожжи, властный взмах руки Давыдова. Дворовые навалились на створки ворот; дубовые доски протяжно взвыли.
Салон кареты дернулся. Знакомый двор поплыл назад, унося крыльцо, сараи, провожающих и темную шаль у парадной двери.
Заставить себя смотреть только вперед стоило огромных усилий.
Зима постепенно уходила. Москва неохотно сдавала позиции, превращая зиму в мерзкую слякоть. Под колесами чавкала серая каша. Кучеру приходилось постоянно играть вожжами, удерживая осторожно ступающих лошадей от срыва на поворотах. Подобный тракт выматывает мелочами: отсыревшим ремнем, внезапным заносом, натертым хомутом. Стоит человеку промочить сапог, и через час все его мысли сводятся к горячей печи.
Сидевший рядом Фигнер задумчиво смотрел на улицу, где мелькал Давыдов.
Денис держался чуть впереди. Прошка вцепился в покоящийся на коленях перевязанный ящик, увенчанный свертками от Татьяны Лукьяновны. Спина ученика наверняка уже отваливалась от напряжения, однако парень стоически терпел. Трижды перебрав архив перед выездом, теперь он то и дело нервно ощупывал крышку ладонью. Читать ему нотации о бессмысленности подобной магии я не стал, ведь сам грешил точно такими же ритуалами при перевозке особо ценных грузов.
Дорога до Беверлея заняла минимум времени. Лекарь навел порядок в «больничке»: Сухие доски у крыльца, выметенный двор, утепленные рамы. Дежуривший у входа человек распахнул створки при нашем появлении. В воздухе витали запахи целебных трав, прогретого дерева и жаркой печи.
Кортеж рассредоточился по двору с грамотным тактическим расчетом. Карета запарковалась вплотную к крыльцу, грузовая подвода встала чуть в стороне, а «Аврора» прижалась к забору, оставляя проезд свободным. Спешившийся Давыдов короткими командами оттеснил зевак от машины. Фигнер выбрался первым, осмотрел периметр и помог спуститься мне.
Навстречу уже спешил осунувшийся помощник Беверлея с красными от недосыпа глазами, сжимая в руках сверток и исписанный лист.
— Доктор оставил распоряжения, — молодой лекарь сыпал инструкциями по делу, к счастью, без лишнего гонора. — Больного держать в тепле. На остановках долго не стоять. При первых признаках жара или сильной дрожи немедленно разбивать лагерь. Лекарства разложены отдельно, а когда по времени делать перевязки указано в листе.
Ему требовалось передать пациента так, чтобы два месяца каторжного труда не пошли прахом на первой же версте.
— Спасибо, — вежливо ответил я. — Моя искренняя благодарность вам и доктору.
— Доктор просил добавить: в пути больной непременно станет делать вид, что полон сил. Пресекайте.
Я бросил взгляд на массивную входную дверь.
— Знаю.
Помощник тактично отступил в сторону.
Иван появился на крыльце самостоятельно. Опираясь на трость, он осторожно преодолевал ступени, игнорируя страхующего его лекаря. Движения выдавали неудобство, зато это был его собственный шаг.
Былая пустота на лице моего бывшего телохранителя исчезла. Плечи налились силой, щеки вернули объем, во взгляде появилась осмысленность. До полного выздоровления предстояло пахать и пахать, однако человек явно возвращался к жизни.
Остановившись на верхней площадке, Иван хранил молчание. Перехватив поудобнее собственную трость, я подошел вплотную.
— Едем, Ваня.
Его взгляд вмещал столько, сколько иному болтуну не высказать и за час. Радость, дикая усталость, злость на собственную немощь и монолитное спокойствие принятого решения.
Лишь на последней ступени я крепко взял его под локоть. Богатрь не отдернул руку, прекрасно осознавая разницу между жалостью и необходимостью. Мартовские доски крыльца обледенели, скользили под сапогом, и терять человека из-за его глупой гордыни в мои планы совершенно не входило.