Лицо обдало морозной свежестью. Под сапогами приятно пружинил снег, улица заливалась светом фонарей — идеальные условия для моциона. Карету Воронцова пришлось оставить; кучеру и без нас забот хватало: как-то надо было развернуть оглобли в этой каше и доставить барское имущество в целости. Мы же двинулись вперед.
Буквально через несколько метров нас окликнул женский голос:
— Сударь! Умоляю, если нам по пути, спасите несчастную старуху от перспективы заночевать здесь.
Я обернулся, опираясь на саламандру.
Из застрявшей следом кареты выбиралась весьма примечательная особа почтенного возраста. В ее фигуре читалась невероятная собранность и жизненная энергия. Тонкие черты лица, цепкий, сканирующий взгляд, удивительная легкость движений. Держалась она с достоинством, лишенным плебейской суетливости или, наоборот, мещанской спеси. Очень интересная старушка.
— Куда направляетесь? — поинтересовался я.
— Совсем близко, — охотно отозвалась дама. — Судя по направлению, нам почти по пути. А останься я в этом дивном месте — боюсь, улучшу окружающим мастерство сквернословия.
Ироничная интонация заставила меня улыбнуться.
— Что ж, сударыня. Если пути совпадают — прошу следовать за нами.
— Премного благодарна. Меня зовут Шарлотта Кирхгоф. Я модистка.
Представилась она с такой чеканной дикцией, что в голову сразу закрались сомнения. Модистка? Вполне возможно. Но явно не из тех пустоголовых клуш, чей мир ограничен ленточками да перьями. Скорее, из породы серых кардиналов в юбке: шляпки шьются между делом, зато уши улавливают чужие секреты.
Иван вышагивал рядом, сохраняя уставное молчание. Неприязнь к случайной попутчице буквально фонила от его спины. И дело не в угрозе — просто порода у дамы оказалась чересчур мутной. Я, впрочем, разделял его скепсис. Однако ночь стояла тихая, а бросать пожилую женщину на морозе ради личного комфорта я не стал бы даже в самом отвратном настроении.
Мы двинулись вперед. Погода располагала к неспешной прогулке, да и после пробки улица была немноголюдной. Беседа завязалась легко, что странно. В подавляющем большинстве случаев случайные попутчики либо угрюмо отмалчиваются, либо немедленно вываливают на тебя всю свою подноготную. Эта же фрау выдавала информацию строго дозированно.
— Вы, сударь, явно не из праздных гуляк, — прищурилась она, бросив на меня косой взгляд. — И весьма раздосадованы необходимостью разминать ноги.
— Второе утверждение — в точку, — парировал я. — Первое сильно зависит от того с кем сравнивать.
— По сравнению с завсегдатаями салонов — вы трудяга.
— Согласитесь, это неплохо.
Я усмехнулся. Собеседница определенно вызывала симпатию.
— А ваши ночные променады в одиночестве — привычная практика?
— В столь поздний час, голубчик мой, люди либо заняты делом, либо влипают в неприятности. Я предпочитаю первое, хотя второе периодически навязывает свое общество.
— Мудро.
— Прагматизм. Возрастной.
— Возраст, как правило, добавляет осторожности.
— Тем, кому к старости удалось сохранить хоть что-то ценное.
Брошено мимоходом, легко. И все-таки, простая портниха так фразы не строит. Дело не в уровне интеллекта — умных простолюдинов хватает. Дело в речи. За этими формулировками угадывалась привычка вращаться в слоях, где ценится искусство намека.
— А вы, сдается мне, мою личность уже установили, — заметил я, пройдя еще полсотни шагов. — Не поверю, что вы с такой легкостью берете на абордаж первого встречного мужчину.
— Если бы я практиковала подобный абордаж, об этом судачил бы весь Петербург, — хмыкнула она. — Изначально я вас не признала. Но стоило кучеру окликнуть вас…
Хороша старушка, умеет греть уши.
Свернув в переулок, дама уверенно зашагала вперед, подтверждая близость своего жилища. Диалог неуловимо трансформировался из случайной трескотни в странную форму общения, когда навязанный попутчик выдает ровно столько нужной информации, чтобы ты не послал его к черту.
— В моем представлении, — продолжила Шарлотта Кирхгоф, — Саламандра должен был выглядеть важнее.
— Поясните?
— Более… монументально. Я бы сказала, со специфической гримасой профессионального отвращения, которая прирастает к лицу мастера после долгих лет общения с состоятельными идиотами.
— До вселенской мизантропии я пока не дослужился, — хмыкнул я.
— Прекрасный симптом. Значит, душа еще не покрылась коркой.