Нужно элегантно вырулить на тему Элен, выведать информацию, избежать риска подставить ее под удар чужого любопытства, да и самому не предстать идиотом, у которого личные мотивы написаны на лбу.
Стоило этой мысли оформиться, как мозг подкинул деталь: разговор предстоит на новогоднем балу.
Прикрыв глаза, я шумно выдохнул. Чудесная перспектива. Просто праздник какой-то.
На этом вечере свалится баронство. Значит, придется держать лицо, маскируя инстинкты человека, впервые допущенного к золотым стульям. Вдобавок Воронцов сведет меня с Фигнером. Между всем этим великолепием нужно будет выловить Юсуповых, выбрать момент для расспросов и умудриться не привлечь ненужного внимания. Вишенкой на торте служило полное отсутствие подарков для Вдовствующей императрицы и самого Государя.
Маячащее баронство можно временно задвинуть на задний план. Беседа с Юсуповыми также оставалась делом грядущих дней. Фигнер вообще требовал визуального контакта до начала любых маневров. Однако заявляться во дворец с пустыми руками точно не стоит. При дворе такое хамство обходится дороже злого умысла.
Перебирая в уме варианты, я закипал от знакомого профессионального бешенства. Классическая ловушка, когда концепция витает в облаках, она кажется гениальной. Приземляешь ее на бумагу — и лезут косяки. Слишком мелко, чересчур натужно, отдает неприкрытой лестью или откровенной сушью. Чересчур нарядно или, того хуже, чересчур умно.
Для императрицы просилась вещь камерная, согревающая памятью о семейных корнях. Здесь почва казалась вполне благодатной. С государем дела обстояли паршиво. Мужской аксессуар отторгает любую сладость и не терпит морализаторства. Вручать царю безделушку, обреченную умереть в темном ящике стола после пяти минут забавы, — верх непрофессионализма. Изо всех сил пытаться угодить тоже претило моему естеству; терпеть не могу это качество ни в людях, ни в своих работах. Я просто всегда делаю свою работу качественно, либо не делаю вовсе.
Я был в кабинете, когда пришел к мысли что пора придумать подарки. Глаза пытались зацепиться за что-то, чтобы разум начал разгоняться, повысил обороты. Требовался элегантный замысел, решающий целый спектр задач разом. Уместный, камерный для Марии Федоровны и веский, лишенный сувенирности для Александра. Предметы обязаны, пустить корни в их повседневности.
О как. Не слишком ли амбициозно? Я хмыкнул. Чем выше взлет, тем дороже дары.
Я с едкой иронией осознал абсурдность ситуации. Львиная доля моих усилий теперь уходит на интеграцию ювелирных изделий в чужие судьбы, причем так, чтобы избежать привкуса выслуживания. Замечательное развитие карьеры.
Тяжело опустившись в кресло, я сплел пальцы на столешнице. В сухом остатке — ноль рабочих идей.
Первая половина дня сгорела впустую, оставив после себя узел из проблем, сходящихся в одной точке — новогоднем балу.
Настоящее озарение редко застает тебя за рабочим столом, пока ты с надутым видом пытаешься вымучить нечто гениальное для императорского двора. Мозги от такого насилия обычно впадают в ступор, выдавая унылую посредственность одну за другой. Стоящая мысль всегда заходит с фланга. Она выбирает момент, когда ты окончательно махнул рукой на проблему, и встраивается в голову абсолютно естественно — будто только и ждала, пока хозяин перестанет тужиться и мешать процессу.
Я вышел из кабинета и спустился по лестнице. Проходя через главный зал «Саламандры», я краем уха зацепил разговор Варвары Павловны с мадам Лавуазье. Женщины скрестили шпаги из-за рождественского декора. Сжимая в руках пушистую еловую лапу, Варвара Павловна с пылом доказывала необходимость создать атмосферу праздника, изгнав из помещения дух коммерции. Лавуазье, разумеется, парировала с французской логикой: избыток зелени, лент и яблок превратит респектабельный салон в ярмарку.
Стулья уже скрылись под ворохом хвои, мотками тесьмы, подсвечниками и корзинами с сушеными яблоками. Рядом змеились шнуры — с их помощью француженка планировала точечно развесить декор там, где Варвара предпочитала брать масштабом.
Я встал на полпути, машинально погладив пальцем набалдашник трости.
Смолистый дух еловых веток ударил в ноздри, обойдя рассудок и напрямую дернув ниточки памяти. Хвоя, домашний очаг, зимние сумерки, звенящее детское ожидание чуда — все вырвалось единым, мощным потоком. Воображение дорисовало картину, собрав разрозненные зеленые фрагменты в могучее дерево.
Цельная рождественская ель в самом центре торжества. Мерцающая теплыми огнями, увешанная крошечными сокровищами, окруженная детьми. Воплощенный семейный уют, недостижимый для одинокого, баснословно дорогого бриллианта на бархатной подушке.