Прошка всё это время крутился рядом, у парня прорезался собственный взгляд. Наблюдая за ним краем глаза, я намеренно не вмешивался. Ранняя похвала размажет его, лишнее давление заставит упереться рогом.
Птички вытягивали из меня жилы. Присутствовало тело, крылья, хвосты. Сапфировые глазки сидели идеально. Жизни — ноль. На столе ровными рядами лежали добротные, бездушные ремесленные болванки. В шаге от решения урезать замысел, я услышал голос Прошки:
— Дозволите голову чуток довернуть?
Смысл его слов дошел до меня с секундной задержкой.
— Куда именно?
Смешавшись, юнец всё же ткнул перепачканным пальцем в восковую модель:
— В сторону. Словно хруст ветки услышала.
Мой взгляд на подмастерья изменился. Подкорректировав посадку головы, перенеся глаз и чуть изогнув клюв, мы вдохнули в птичку жизнь. Существо лишилось ярмарочной милоты и приобрело характер.
— А ты молодец, ученик, — констатировал я.
Покрывшись пунцовыми пятнами вплоть до кончиков ушей, Прошка яростно набросился на оправу под глазок.
Дальше дело понеслось вскачь.
Вытянули ангельские трубы — изящные, золотые, с безупречной акустической формой. Следом пошли сами ангелы, легкие фигуры с ясными лицами, были лишены приторных сахарных щек.
Для свечей спроектировали пружинные держатели. На поиск идеальной конструкции ушла уйма времени. Взвесив все риски, от живого огня на ветвях я пока отказался. Разработку хитрой механики разумнее отложить до следующего года.
Золотые разъемные шишки таили внутри крошечный колокольчик. Первый блин выдал ватный звук. Разобрав конструкцию, я вычислил ошибку: сплав оказался чересчур мягким для столь малого объема. Замена металла решила проблему. Возник легчайший, таинственный перезвон.
Отдельной строкой шли украшения для цесаревичей Николая и Михаила. Мальчишки сами заказали арсенал: коней, сабли, трубы и барабаны. Работая, я ясно видел их лица за каждой деталью. Николай требовал силы и стремительности. Его кони получили вытянутые шеи и поднятые копыта, создавая иллюзию бешеной скачки. Миниатюрные сабли вышли тонкими, с правильным, хищным изгибом.
Михаилу предназначались вещи звонкие, праздничные. Трубы, знамена, крошечные барабаны с детально проработанной рельефной натяжкой. Детский глаз ценит подробности наравне со взрослым.
Мастерская пропахла металлом, стружкой и горячей эмалью. Изнурительные споры сменялись радостью от удачной пробы и крепкой руганью над испорченным материалом. Из-под усталых глаз и обожженных пальцев рождалось подлинное счастье хорошего ремесла: упрямая вещь внезапно поддавалась, и весь верстак синхронно выдыхал с облегчением.
С шарами вышла заминка. После утверждения эталонов у стеклодувов маховик раскрутился на полную мощность. Артель гнала шары партиями, сразу переправляя их Венецианову. Я считал часы не сутками, а десятками заготовок. Ушли прозрачные. Ушли молочные. Отправлен крупный калибр. Отгружена мелочь. Пошла особая партия с укороченными горловинами под подвес. Со стороны моя лихорадочная озабоченность наверняка смахивала на тихое помешательство. Сказать по правде, диагноз был недалек от истины.
Венецианов писал записки редко, исключительно по делу. Сладких обещаний о грядущем успехе избегал, предпочитая голые факты. Жалобы на кривое стекло, холодную стужу, придирчивое начальство или глухоту Господа Бога в записках отсутствовали. Работа движется. Заготовки поступают. Часть расписана, часть сохнет. Отдельные экземпляры безжалостно смыты и пущены в переделку из-за недостаточной светопроницаемости красочного слоя. Иной раз краска ложилась излишне густо, заставляя художника браковать собственную работу. Читая эти послания, я испытывал разнополярные чувства: злиться на него невозможно, сохранять олимпийское спокойствие — невыносимо.
К исходу последнего дня меня неудержимо тянуло сорваться, нанять экипаж и лететь к нему домой. Имея работу на собственном верстаке, ты властен ругаться, переделывать, хвататься за надфиль, искать идеальное решение. Отдав важнейшую часть вещи в чужие руки, ты обречен на пассивное ожидание. А это я органически не перевариваю.
Варвара Павловна дважды за день окидывала меня специфическим взглядом. Похоже, она всерьез прикидывала: стоит ли запереть меня в пустой комнате, дабы избавить дом от лицезрения моей мрачной физиономии.
— Еще один проход по передней с подобной миной, — заметила она, — и челядь решит, будто в доме преставился государь император.