В этом и заключался замысел моего подношения. Глубоко плевать на потраченное золото, ювелирное мастерство и качество стекла. Я подарил им фундамент для вековой традиции.
Когда верхние ярусы ели наконец пали под натиском Давыдова, гусар спустился со стремянки на паркет с самодовольным видом полководца, одержавшего бескровную и блестящую победу. К этому моменту атмосфера в зале преобразилась.
Хотя оркестр продолжал играть, а лакеи все так же безмолвно скользили вдоль стен, вектор вечера незаметно, но неотвратимо сместился. Фокус всеобщего внимания оторвался от танцев, карточных столиков и обмена драгоценными безделушками. Всю эту разношерстную публику магнитом потянуло к императорской ели.
Правда напоследок императрица заявила, что с большим вниманием будет ждать следующего урока князей.
Отступив на несколько шагов, я впервые за весь сумасшедший день позволил себе просто наблюдать.
Николай с Михаилом, напрочь забыв о статусе великих князей, суетились вокруг нижних ветвей с концентрацией, свойственной только увлеченным детям и упрямым ремесленникам. Один горячо доказывал необходимость разместить коня поближе к стволу. Второй насмерть стоял за трубу, требуя вынести ее на самое освещенное место. Великие княжны с завидной регулярностью обнаруживали в ветвях новые стеклянные сферы, словно те материализовывались из воздуха.
Взрослые, начинавшие осмотр с прохладного светского любопытства, стремительно втягивались в процесс. Приближались вплотную. Подолгу задерживались у игрушек. Их взгляды утратили отстраненность сторонних наблюдателей, сменившись хозяйской придирчивостью людей, интегрирующих новую вещь в собственную жизнь.
Опираясь на трость, я наслаждался неприличной ясностью ума. Сегодня все сработало без малейших скидок на удачу. Пожалованное баронство. Успешный контакт с Фигнером. Даже появилась концепция заказа Жозефины. Теперь еще и это дерево, благополучно перекочевавшее из статуса моего личного замысла в семейную реликвию Романовых.
Нарушая мои размышления, рядом возник неприметный человек неопределенного возраста, он держался с пугающим спокойствием. Обычно подобным образом выглядят высокооплачиваемые курьеры. Отвесив поклон, он протянул сложенную записку.
— Григорию Пантелеевичу, — произнес посланец.
Голос звучал словно выскобленный от человеческих эмоций.
Приняв послание, я машинально мазнул взглядом по бумаге в поисках сургуча. Печать отсутствовала, только аккуратный сгиб на дорогой и плотной бумаге.
Посыльный сделал шаг назад.
Содержимое записки поражало краткостью. Пробежав глазами строчки, я споткнулся о главное: имя отправителя являлось для меня белым пятном.
Перечитав текст повторно, я попытался выжать хоть какой-то смысл. Некий господин — совершенно неизвестная мне фамилия — настоятельно требовал уделить ему несколько минут для обсуждения дела.
Я вскинул глаза на курьера.
— Смысл послания?
— В мои обязанности входит доставка, — отчеканил он. — Господин ожидает вашего визита в соседней анфиладе.
Взгляд снова скользнул по подписи. Вакуум. Никаких ассоциаций с лицом, давней историей или еще что-то. Абсолютная пустота.
Появившийся рядом Толстой внимательно посмотрел на меня и записку.
— В чем дело? — вполголоса поинтересовался граф.
Вместо ответа я молча протянул бумагу. В первую секунду чтения мускулы на его лице оставались неподвижны. Зато во вторую включился режим максимальной собранности.
— Алексей Кириллович, — не оборачиваясь, бросил Толстой.
Подошел Воронцов. Изучив записку, он едва заметно свел брови к переносице.
— Фамилия вам знакома? — спросил я.
— Нет, — отозвался он, глянув на Толстого.
— Аналогично, — добавил граф.
В этот момент уровень внутренней тревоги достиг критической отметки.
Мы находились на самой границе залы, у перехода в боковые покои. Приглушенные звуки оркестра сливались с гулом голосов.
Здравый смысл категорически запрещал совать нос в эпицентр назревающего скандала посреди императорского приема. Идеальная локация для грязной игры: наличие свидетелей при отсутствии прямого царского контроля.
— Местонахождение вашего господина? — обратился Воронцов к посыльному.
— В малой анфиладе, сударь.
— В одиночестве?
— Нет, в компании еще одного вельможи.
Толстой аккуратно сложил записку вдвое.