Федор Толстой устремил тяжелый взгляд куда-то в угол. С его лица исчезли любые следы игры в человека, обожающего любую драку.
Какое-то время мы ехали молча. Мой взгляд был прикован к вину.
Определить тип яда на глаз невозможно. Отрава редко выдает себя запахом, к тому же алкоголь прекрасно маскирует посторонние примеси. Осадок, след на стекле, легкая мутность — порой неодушевленная вещь способна рассказать хоть что-то, если не испортить улику собственной неосторожностью. Поэтому я баюкал этот бокал в руках с трепетом человека, везущего чужую фатальную ошибку.
— Ты правда думаешь, что это яд? — спросил Толстой.
Отвечать сразу я не спешил. Страшное слово давно вертелось на языке.
— Думаю, — сказал я. — Слишком быстро и грубо.
— Что именно?
— То, как ее скрутило. Не повело и не качнуло. Ее именно скрутило. Сначала горло, потом живот. И сразу после бокала. Такие вещи я однажды уже видел.
Он вскинул бровь.
— Где?
— Неважно.
— Для меня — возможно.
— Для меня важно другое, — сказал я. — Если я прав, у нас сейчас счет идет не на часы.
Федор опустил взгляд на бокал у меня в руках.
— Можно там что-то понять?
— Может, да. Может, нет. Я не собираюсь изображать из себя аптекаря. Посмотрю на стекло. На остаток вина. На осадок, если он есть. На цвет. На то, как оно ляжет на чистое дно. Иногда и этого хватает, чтобы не выглядеть сумасшедшим.
— Сам денек сумасшедший, — буркнул он. — Дуэль, юнец, Элен.
— Не напоминай.
Карета качнулась на повороте. Удерживая бокал в равновесии, я поймал себя на горькой мысли о прошлой жизни: подобный инцидент неминуемо обернулся бы полицейским протоколом, сиреной скорой помощи и общей истерикой. Местное же общество предпочитало оборачивать любую беду в приличия — отличные условия для любителей красивых отравлений.
— Лодыгин с Федором Михайловичем исчезли, — сказал Толстой.
— Я заметил.
— Слишком быстро.
— И слишком кстати, — ответил я.
Он помолчал.
— А Коленкур, наоборот, оказался рядом.
— Тоже заметил.
— Что скажешь?
— Скажу, что если человеку вдруг становится плохо на балу, а французский посол уже возле него и распоряжается так, будто репетировал, у меня это вызывает вопросы.
— Обвинение громкое.
— Я не обвиняю, — сказал я. — Я запоминаю.
Толстой чуть качнул головой.
— Правильно. Пока что у нас есть только больная женщина, разбитый бокал и две испарившиеся физиономии.
— Достаточно, чтобы ночь не была скучной.
Впервые за весь путь на лице графа мелькнуло подобие усмешки, почти сразу сменившееся мрачной задумчивостью.
— Все равно не сходится.
— Что именно?
— Мальчишка.
— В каком смысле?
— В таком, что его обида была настоящая, — сказал Федор. — Глупая, доведенная до дурного блеска, а все же настоящая. Я это видел.
— И я видел.
— Тогда что? Его использовали, а он и рад был влезть?
— Похоже на то.
Он снова уставился в темноту за окном. Снаружи мелькнул редкий фонарь, на секунду высветив край его лица перед погружением в прежний мрак.
— Мне одно не нравится, — сказал я. — Если это яд, то зачем так грубо? Во дворце. На балу. При людях.
— Чтобы никто не думал о яде, — бросил он. — Чтобы все думали о слабости, нервах.
— Может быть.
— Или чтобы спешно вывезти ее оттуда.
Услышав это, я резко поднял глаза. Неужели ее сейчас везут добивать? Да нет же, там Юсуповы.
Во дворце Элен неминуемо оказалась бы под прицелом десятков жадных взглядов, обрастая ворохом врачебных советов и придворных домыслов. Срочная эвакуация блестяще решала эту проблему: жертву увезли, оставив толпу упиваться собственными шепотками. Удобно.
Толстой вдруг ударил ладонью по колену, в его голосе звучала лютая злость.
— Я дурак.
— С этим можно жить, — мрачно ответил я.
Он посмотрел на меня прямо.
— Дуэль.
Я вопросительно приподнял бровь.
— Нас всех вытащили из залы, — прошептал граф. — Меня. Воронцова. Тебя. Всех, кто мог влезть, заметить, спутать руку, поднять шум не там, где им хотелось. А пока мы возились с этой дрянью в галерее, ударили по ней.
Глава 10
Интерлюдия.
Накануне бала 1811 г.
Решение созрело и успело отстояться, затвердеть.
Вокруг бурлила жизнь свежеотстроенного особняка, в коридорах грохотали сапоги, из глубины комнат доносилась перебранка рабочих, по двору с руганью волокли доски. Эти стены принадлежали ей.