Поднявшись к себе, я принялся освобождать стол. Бумаги полетели в сторону, наброски отправились в ящик, а штихели на законные места.
— Тащи две чистые рюмки, белое блюдце без рисунка, толстую свечу, лупу, тонкий нож, серебряную ложку, уксус, кипяток и чистую бумагу, — отчеканил я.
Прошка растерянно моргнул.
— И… все?
— Бегом!
Мальчишка сорвался с места, как ошпаренный. Зря я на него рычу, нервы ни к черту. Пора брать себя в руки.
Развернутый платок явил миру мою добычу. Осколки легли на бумагу с тихим звяком. Часть ножки, внутренний изгиб чаши, кусок края. По стеклу тянулась тонкий винный след.
Прошка вернулся, разложив требуемое на краю стола и послушно встал в ожидании дальнейших указаний. Я положил рядом бокал с собранным дворцовым вином.
— Смотри, — позвал я, поднимая осколок к пламени свечи. — Видишь край?
Мальчишка наклонился ближе.
— Муть какая-то.
Вооружившись лупой, я склонился над стеклом. Вино оставляет след, прозрачный ободок, сахаристую кайму или тонкую минеральную память, если хозяин сэкономил на погребе. Здесь же по внутренней стороне тянулась мутноватая пленка с крошечными хлопьями, не похожими на обычный осадок.
Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Неужели моя паранойя была уместной?
Осторожно перелив часть вина в первую рюмку, я пустил каплю на белое блюдце. Еще одну — на чистую бумагу. Жидкости требовалось растечься и проявить себя на краях. В подобных вещах цвет, осадок и способ высыхания обладают большой информацией. Жаль, что я не специалист по ядам, но поверхностные знания есть, хоть и мало.
Наблюдая за ползущей по фарфору лужицей, я втайне надеялся на простой признак. Белесая муть, чесночная вонь, явный осадок стали бы основанием для того, чтобы можно было ткнуть пальцем и радостно объявить мышьяком.
Белый мышьяк является король этой эпохи. Он был доступным и обладал дурной славой. В малых дозах он маскируется под желудочное расстройство. Ювелирам тоже приходится иметь дело с мышьяковистыми соединениями: исключительно в рамках химии процессов и металлургических примесей. Знаний хватало. Однако текущая картина отказывалась вписываться в знакомый шаблон.
Край пятна на блюдце вместо привычной каймы украшала тонкая сероватая бахрома, лишенная порошковости и кристаллической структуры. Поддев ее кончиком ножа и дав немного подсохнуть, я разглядел нечто интересное. Кажется это растительный яд, вытяжка или настойка.
— Видишь? — спросил я мальчишку.
— Край грязный, — шепнул Прошка.
— Именно. Причем грязь тут явно не кухонная.
Понюхав рюмку, затем осколок и воздух над блюдцем, я нахмурился. Вино пахло крепким, добротным красным вином. Зато под этим букетом притаилась чужая нота. Я не чуял запаха чеснока или чего-то подобного. Зато улавливался ломкий, едва уловимый травяной хвост.
Я вдруг вспомнил далекую молодость. Лето, Карелия, мне семнадцать. Учитель химии потащил нас с классом в лес ради суровой жизненной практики. В Советском Союзе хорошие педагоги считали своим долгом вбивать в нас валентность вместе с умением разводить костер и обходить стороной ядовитые растения. Наш умудрялся в одном походе совместить урок по неорганике, основы первой помощи и воспитание характера. Именно он сумел зародить во мне тягу к кристаллам, а после и к ювелирному делу.
Приятель сунулся под корягу и схлопотал укус гадюки. Пока мы метались в панике, учитель спокойно сделал все необходимое, сопроводив процесс подробнейшей лекцией, чтобы намертво вбить знания в наши перепуганные тыковки.
— Запомните, орлы, — вещал он. — Минералы и органика работают по-разному.
Тогда эти слова пролетели мимо ушей. Сейчас же в голове всплыла даже его интонация.
— Кипяток, — скомандовал я.
Получив чайник, я плеснул горячей воды во вторую рюмку с подозрительным вином. Хотелось проверить реакцию на тепло: растительные вытяжки часто выдают себя мутью именно при нагреве. Минералы ведут себя гораздо стабильнее.
Поднеся стекло к свече, я долго вглядывался внутрь. На дне формировался тягучий мутный шлейф. Дела принимали совсем паршивый оборот.
Ради очистки совести я капнул на черенок серебряной ложки чистым вином, затем — дворцовым. Металл промолчал. Следовательно, за версию с мышьяком можно больше не цепляться. Бумажная проба дала тот же серый, грязноватый край. Мышьяк не растительный яд. А тут налицо именно растительный.
Откинувшись на спинку стула, я окинул взглядом получившийся натюрморт.
— Странно, — тихо произнес я.
Прошка приоткрыл рот: