В первый вечер гость ограничился короткой фразой:
— Возле ее дома теперь не протолкнуться.
Я сразу понял о чем он.
— И отлично, — отозвался я.
— Официально всем рассказывают о дурноте на балу. Переволновалась, духота, слабость. Свет проглотил это с удовольствием.
— Им лишь бы посудачить.
На следующий вечер Воронцов рассказал больше.
— Слуг во дворце хорошенько перетряхнули.
— И каковы успехи?
— Нашли одну гадость. Обычную.
Я выжидающе посмотрел на него.
Сделав глоток чая, собеседник равнодушно ответил:
— Лакеи по-тихому сливали остатки вина из господских бокалов в общую посудину, чтобы потом допить.
Я вздохнул. Он крутил чашку в пальцах.
— Вот именно. Из-за этого поди теперь разбери, где что плескалось. Тем не менее, мышьяк в истории всплыл.
Наличие мышьяка Воронцов подтвердил. А вот о втором яде он не проронил ни звука. След второй дряни либо не нашли, либо намеренно придержали язык за зубами. Оба варианта оптимизма не внушали.
Так мы и существовали. Днем — работа. Вечером — пара оброненных фраз. По капле, минуя прямые вопросы и чиновничью важность, постепенно складывалась общая картина.
Элен держали под строгой охраной, почти никого к ней не пуская. Наружу шла удобная версия про внезапную слабость. С Коленкуром дела обстояли еще интереснее.
В очередной вечер Воронцов немного задержался. Лицо его оставалось как всегда безэмоциональным, однако резкий жест, с которым он стянул перчатки и бросил шляпу на кресло, выдавал напряжение. Опираясь на трость, я приготовился слушать.
— У французов суета, — бросил он, едва Варвара Павловна вышла распорядиться насчет ужина.
— Какого рода?
— Дорожная. Людей гоняют, пакуют сундуки, явно начал собираться.
— Коленкур уезжает?
— Похоже на то.
Я задумался, Алексей Кириллович ведь посвящает меня в информацию, которую я не должен знать. Не думаю, что он все это говорит только из дружеских чувств.
— Внезапно потянуло домой?
— А ты бы на его месте не захотел?
Усмехнувшись, я парировал:
— Лично я на его месте вообще в это не лез бы.
— Легко рассуждать, сидя у своей печки. Люди его положения редко могут позволить себе простые решения.
Тут он был прав. Впрочем, мысль о дорожных сборах посла не давала мне покоя. Воронцов это отлично видел.
— Не спеши делать выводы, — посоветовал он. — Собираются иногда из-за сущих пустяков. Хотя пустяки у дипломатов, сам понимаешь, весьма специфические.
— А сам-то что думаешь?
Чуть пожав плечом, он ответил:
— Думаю, человек его ума превосходно чует ветер. А он сейчас меняется.
Больше он не сказал ничего. Да больше и не требовалось.
Уже на выходе, пока Варвара Павловна куталась в шубку, Воронцов вдруг задержался. Его взгляд неуловимо изменился.
— Григорий Пантелеевич, — негромко окликнул он.
— Слушаю.
— Имей в виду…
Я напрягся.
— То, что случилось, давно не частная история. Поэтому любая неосторожная болтовня сейчас может обойтись слишком дорого.
Слова прозвучали с искренней дружеской тревогой. Я это расценил как четкий намек, сам того не желая, я одной ногой наступил на политику.
— Понял тебя, — кивнул я.
— Вот и отлично.
После закрытия для посетителей ювелирный дом снова становился обычным. Прошка сопел над верстаком, старшие мастера прибирали свои рабочие места.
Жизнь катилась по накатанной колее.
Мысли крутились вокруг сборов Коленкура, мышьяка и второго, бесследно исчезнувшего яда. Воронцов явно говорил далеко не все. А сама Элен, лежа под строгим надзором, наверняка уже плела новую паутину.
Заказ Жозефины долго лежал на задворках сознания бесформенным комом. О таком, разумеется, не забывают, тем более сроки уже горят. Однако при каждой попытке подступиться к эскизам перед глазами неизменно возникали то Элен, то Коленкур, задвигая ювелирное дело в дальний угол. Дальше тянуть было нельзя. Без полного погружения в работу оставалось только бродить по комнатам в параноидальном ожидании беды. Подобное поведение не приемлемо, пора браться за инструмент.
В очередное утро я направился в мастерскую. В предрассветные часы разум чист от повседневной шелухи.
Я попросил Прошку поставить на большой стол бумагу, нож, линейку, тонкий картон, пяток медных полосок, все лишнее я смахнул на край. На этапе поиска формы чужой инструмент мешает.
Прошка тенью вился поблизости. Умница пацан, успел усвоить разницу между дурным настроением мастера и глубокой задумчивостью.