Коленкур был растерян, он подошел ближе.
— Позволите?
— Разумеется.
Он аккуратно взял изделие и повернул к свету. Сперва скользнул взглядом по блестящей ряби поверхности. Стоило чуть сместить руку, как из золотого хаоса плавно выплыл профиль Жозефины, бриллианты стали ее глазами. Еще один неуловимый поворот — императрица исчезла, и явился Бонапарт. Быстро он схватил суть.
Он меня удивил своей догадливостью. Я искал в его лице хоть малейший отблеск запрятанных эмоций, но как-то не ладилось.
— Любопытно, — произнес он наконец. — При прямом взгляде уловить суть практически невозможно.
— Такова задумка, — кивнул я. — Первый взгляд должен зацепить внимание. Разгадка приходит позже.
Посол вновь медленно повернул вещицу.
— Вы намеренно развели их по разным сторонам.
— Вместе они начали бы конфликтовать, мешая восприятию.
— Значит, идея поочередного появления родилась сразу?
— Лепить две миниатюры рядом, выдавая это за глубокую мысль, слишком банально. Здесь же выстроена иная логика: одно лицо, затем другое. Между ними пролегает время. Я думаю, текущее положение дел именно так и выглядит, если смотреть на все это философски.
Коленкур оторвал взгляд от золота и посмотрел прямо на меня.
— А вы философ, мастер.
Я не смог уловить интонации. То ли вопрос, то ли утверждение.
— В любой хорошей работе заложено суждение мастера, — парировал я. — Пускай внешне все выглядит как обычная, аккуратная пайка золота.
Француз тихо усмехнулся.
— Бонапарт вышел жестче, — заметил он, переводя разговор.
— На парадных портретах лица всегда облагораживают, — отозвался я, будто защищал свою работу. — Монархам эта лесть особенно вредна. Красивый классический профиль меня не интересовал. Требовался живой человек.
— И вы видите императора именно таким?
— Я вижу ум. Этого у него не отнять.
Спорить Коленкур не стал. Снова начал вращать изделие, изучая детали с удвоенным вниманием.
— А нижний ярус? — он указал пальцем на основание. — Фигуры служат для чего-то?
Ага, так я и сказал тебе какую фигуру сдвинуть.
— Ритм, фиксация взгляда.
Сказанное было почти правдой.
Коленкур вернул изделие в футляр. Эту деталь я мысленно зафиксировал. Не спихнул обратно со скучающим видом, а бережно уложил, признавая ценность завершенного труда. Значит, принято.
Опустившись обратно в кресло, посол дал мне возможность оглядеть кабинет. Здесь чемоданный дух ощущался больше всего. В соседнем кресле дожидалась своего часа тяжелая дорожная шуба. На письменном столе возвышались две внушительные стопки бумаг, стянутые кожаными ремнями. В углу притулился длинный тубус. При всем этом сам хозяин излучал спокойствие.
— Похоже, мой визит оказался на редкость своевременным, — заметил я.
— Что вы имеете в виду? — уточнил француз.
— Ваш дом уже живет дорогой.
Коленкур перевел взгляд с меня на бумаги, затем на футляр с императорским заказом.
— От вашего внимания сложно что-либо утаить, барон.
Я промолчал. Нужно будет сообщить Воронцову, что посол на низком старте. Возможно, это ценная информация.
— Изделие превосходно, — подытожил Коленкур.
За деньгами Коленкур слугу отправлять повременил.
— И все же, барон. Почему Бонапарт выглядит именно так? На картине, что вы затребовали, он в парадном мундире. При этом, он смотрит гордо, как вы его уже делали в предыдущем заказе императрицы. Сейчас же, он… — посол задумался, — жесток. Да, наверное, это верное слово.
— Официальных портретов императора в избытке наделают и без меня.
Вот ведь пристал, окаянный. Или он время тянет? Денег зажал что ли? Я нахмурился. Не рассчитывал здесь задерживаться.
— Отбросим политес, — заявил Коленкур. — Чем вам помешал классический образ?
Я еле сдержался от того, чтобы не закатить глаза.
— Своим удобством, — отозвался я. — Комфортный Бонапарт теряет суть. Скроить из него типичного монарха проще простого: добавить лицу покоя, стереть внутреннюю лихорадку, смягчить линию рта и напустить во взгляд монументальной важности. Выйдет вполне приличный государь. Однако такой человек никогда бы не взял Европу за горло.
Коленкур слушал удивительно внимательно.
— Продолжайте.
— Полководец в нем — несущая конструкция. Стоит извлечь этот стержень, как весь образ рассыпается. Императорская власть Наполеона проросла корнями прямо из войны, навсегда отпечатавшись в чертах лица. Этот человек привык держать в поле зрения сразу несколько направлений, просвечивая взглядом стены. Убери эту цепкость — останется безжизненный слепок. Подобным добром Париж и так завален по самые крыши. Да и делал я уже его таким, вы сами заметили, каким он был в предыдущем заказе.