Прошка тоже оказался на ногах. Парень сиял так, будто сегодня отмечали его личные именины. Я поманил его к столу.
Рядом с моей чашкой тускло поблескивали кусок золота и небольшой сапфир. Учебную латунь и мусор для проб мы оставили в прошлом.
— Садись, — бросил я.
Мальчишка послушался не сразу. Переведя взгляд с золота на камень, а затем на мое лицо, он сразу сообразил что к чему.
— Это тебе работа, — сказал я. — Перстень.
Он нервно моргнул медленно присаживаясь.
— Мне?
— Тебе. И делать будешь сам. Полноценный перстень. Думай сам. Сделаешь, получишь награду.
Парень молчал, он явно напрягся.
Я приглашающим жестом указал на материалы. Только после этого Прошка потянулся к золоту обеими руками и с предельной осторожностью. В его жестах читалось некое уважение к металлу, которое я всегда ценю в мастерах. Выходит, уроки пошли впрок.
Застывшая у дверей Анисья смотрела на сына с такой распирающей гордостью, что я благоразумно воздержался от дальнейших комментариев. Лишняя похвала в подобные моменты размягчает характер. Молча придвинув к ученику сапфир, я добавил:
— Камень тоже твой. Только аккуратнее. Сначала думай, потом берись за инструмент.
Его взгляд выражал такую щенячью преданность, что удержать серьезное лицо стоило немалых трудов.
— Спасибо, Григорий Пантелеевич.
— Благодарности оставишь на потом, когда изделие будет не стыдно взять в руки.
Тут парень наконец расплылся в широченной улыбке, растеряв напускную солидность. Все правильно, в этом возрасте человек имеет полное право на радость.
Спустя час, я покинул поместье, сразу после того, как получил ответ от Фигнера. Прошка остался на крыльце, разрываемый счастьем и страхом ответственности.
Стоило мне забраться в экипаж, как Иван тронул лошадей. Тракт расстелился впереди длинной лентой.
Утренние часы созданы для размышлений. На станциях ямщики меняли упряжки сноровисто, без лишней суеты. Глядя в окно на бесконечные белые поля и темные щетины лесов, я ловил себя на странном чувстве. После визита к Коленкуру дышать стало свободнее. Наверное, из-за того, что само дело сдвинулось с мертвой точки, все гештальты закрыты. Да и баронство получил, что было поистине неожиданным.
Фигнера мы подобрали на условленном выезде.
Офицер дожидался кареты возле трактира. Имущества с собой было немного, эдакий спартанский багаж: плащ, шапка да увесистая кожаная сумка, прижатая к боку. Он держал ее крепко, наверняка внутри покоились важные бумаги.
Поздоровавшись и поблагодарив за место, «попутчик» устроился на сиденье.
Первый час обошелся практически без разговоров. Перебросились парой фраз о крепчающем морозе, состоянии станций да целесообразности замены лошадей до Новгорода, Фигнер изъяснялся исключительно по существу.
После второй смены лошадей офицер поинтересовался целью моего визита в Архангельское. Я выдал стандартную, заготовленную версию: сугубо деловой интерес, требующий личного присутствия вдали от столичной суеты. Он принял ответ без попыток поковыряться в деталях. Вскоре разговор свернул на армейские рельсы.
Сведения о его недавнем возвращении с юга у меня уже были. Оставалось лишь дождаться удобного момента для повода развить тему.
Скидывая плащ на очередной станции, Фигнер неловко дернул плечом. Крошечная, смазанная заминка, но наметанный глаз фиксирует такие вещи.
— Ранение? — негромко поинтересовался я.
Бросив на меня быстрый взгляд, он отозвался:
— Почти затянулось.
— Турки?
— Они.
Фигнер устроился поудобнее и разговорился. О Рущуке он рассказывал с заметной неохотой. Вырисовывающаяся картина поражала. Слякоть окопов, теснота сап, люди, неделями гниющие в земле под огнем турок.
— На войне, — произнес Фигнер после затяжной паузы, глядя в окно, — быстро излечиваешься от тяги к красивым фразам. Там главенствуют выживание и результат, дошел ты до цели, разглядел ли нужное, успел ли вернуться.
— За тот самый ров вас и наградили Георгием, — заметил я, углядев награду на мундире.
По лицу офицера скользнуло раздражение.
— За ров, за сапы, за общее усердие. Штабные писари обожают сливать эту грязь в один красивый абзац.
— А в реальности?
Помедлив, он пожал здоровым плечом.
— В реальности требовалось выяснить точную глубину. Гнать солдат вслепую на убой никому не улыбалось. Пришлось идти.