Пожалуй, впервые за долгое время мне встретился человек, не нуждающийся в искусственном раздувании амбиций. Такому достаточно указать цель. Дальше останется только наблюдать, как он потащит ее на себе.
Уловив мое затянувшееся молчание, Фигнер усмехнулся:
— Наградные листы всегда выглядят опрятнее, чем то, что происходит на самом деле на войне. На деле там грязь и изматывающее ожидание. А еще тотальная скука. Упоминать скуку в реляциях почему-то считается дурным тоном.
— Скука, видимо, портит героический антураж.
— Тем не менее львиная доля храбрости зиждется именно на умении переносить эту скуку, сохраняя ясность рассудка.
С каждой новой верстой крепла уверенность в том, что упустить такого человека я просто не имею права.
Откровенное презрение к дешевой воинской славе сквозило в каждом слове Фигнера. Офицера занимала механическая, рабочая изнанка процесса.
Рассказ о Рущуке был интересным. В сапах восприятие времени меняется. Оно измеряется интервалами между залпами, успешными сменами караула или роковыми ошибками.
— Осадная служба, — произнес офицер, глядя в темноту за стеклом, — мгновенно вышибает дурь. С высоты строевого смотра война предстает масштабным полотном: маневры, корпуса, фланги, громкие имена. Стоит оказаться в траншее…
Он слегка повернул голову.
— Первое время после ранения мечтаешь о покое. Зато потом начинает дико бесить факт, что процесс идет мимо тебя. Для пригодного к делу человека это болезненно.
Настоящая ценность специалиста делает вынужденное бездействие невыносимым, превращает собственное увечье в помеху.
— Выходит, отсиживаться в лазарете вам претит, Александр Самойлович?
— Любой нормальный офицер тяготится бездельем, — пожал он плечами. — Разница в том, что одни покорно ждут выздоровления, тогда как другие активно ищут возможность вернуться в строй.
Дальше разговор перекинулся на общие вопросы кампании. Столичной публике турецкая война представлялась далекой рутиной — бесконечными схождениями и расхождениями армий на южных рубежах. Реальность состояла из повальных болезней и гнетущей осадной тоски.
По мере разговора, Фигнер раскрывался все шире. Блестящее образование Фигнера производило сильное впечатление. Офицер виртуозно жонглировал французскими поговорками, мимоходом поправлял цитаты немецких генералов и с легкой усмешкой отмечал превосходство итальянских ругательств при оценке отвратительного армейского снабжения. Подобная порода людей всегда вызывала у меня искреннее восхищение. Свой недюжинный интеллект они используют как инструмент.
Вдобавок к острому уму в офицере обнаружилась практическая жесткость. Спокойные рассуждения о ночных вылазках и трезвое отношение к противнику говорили о том, что ради успеха дела этот человек хладнокровно перешагнет через любую сентиментальность.
Отсутствовала в нем и суетливая карьерная алчность, свойственная выходцам из низов. Статус сына псковского вице-губернатора о многом говорил. Имея столь прочный фундамент, человек выбирает смертельный риск исключительно по собственной воле.
Фамилия Фигнера слишком много значила для человека из двадцать первого века. Текущий образ молодого офицера невольно накладывался на будущую легенду. Грядущая охота на французов, дерзкие ночные рейды. Он был гением Отечественной войны.
Жребий брошен: этого человека следовало держать на коротком поводке.
Храбрость и интеллект по отдельности встречаются часто. Фигнер же обладал уникальным сплавом: острый ум, знание языков, вкус к тяжелой работе и отсутствие моральных терзаний при выполнении приказа.
Идеальный актив. Бери и используй.
Ирония ситуации заключалась в невозможности немедленной вербовки.
Прямое предложение сколотить диверсионный отряд для участия в грядущей войне обеспечило бы мне лишь репутацию богатого сумасшедшего, заигравшегося в оловянных солдатиков.
Орудие найдено, потенциал оценен, цена понятна — а подступиться нельзя. Слишком умен для дешевых манипуляций и слишком независим, чтобы беспрекословно лечь под чужую волю. Еще и слишком ценен, чтобы бездарно упустить его.
Уловив мое настроение, Фигнер усмехнулся:
— Полагаю, я изрядно утомил вас солдатскими байками.
— Отнюдь, — покачал я головой. — Слушая вас, я лишний раз убеждаюсь: в России катастрофически редко оценивают людей по их реальной пригодности.
— Это следует расценивать как комплимент или предупреждение?