Вряд ли я внезапно очистился от мирского. Мысли о металле и грядущей бойне никуда не делись. Они просто перестали грызть череп изнутри, послушно разойдясь по полкам. Ствол лег к стволу, чертежи — к чертежам, а то, на что пока не было ответа, задвинулось в дальний угол.
Опираясь на трость, я слушал хор и наблюдал, как сизый дым вьется над подсвечниками. Человек не способен долго функционировать как механизм.
Люди вокруг задвигались с нетерпеливым оживлением. Перекрестившись напоследок, я направился к выходу. Ваня семенил рядом. Было забавно смотреть как он внутренне пытался казаться меньше при его внушительных габаритах.
На ступенях лицо обдало морозным воздухом. После ладана и копоти он казался острым. Шаг выровнялся и дерганая спешка человека, которого постоянно подгоняет невидимый хлыст, исчезла.
С окончанием службы храм вытолкнул прихожан на морозную паперть. Началась послепраздничная суета. Теснота, густо бьющий изо ртов пар, трение тяжелых шуб, детский писк и хриплые окрики кучеров снизу. Осторожные шажки тех, кто до одури боится переломать ноги, перемежались с беспечной спешкой тех, кто непременно улетит через две ступеньки.
Лезть вперед совершенно не хотелось. После дорожной тряски полезно было просто выдохнуть. Я пристроился сбоку у холодной стены, пропуская людскую волну. Мимо плыли старухи, купцы, румяные барышни с маменьками, чиновники и стайка семинаристов. В голове действительно стало тише. Отличный результат. Судя по обрывкам разговоров, сегодня праздник Святой Татианы.
Мой взгляд выхватил из толпы девушку. Хорошенькая, в богатой шубке и меховой шапочке, с раскрасневшимся после церкви лицом. Рядом суетилась пожилая родственница или нянька, на секунду их разделил людской поток. Этого мгновения хватило. Ножка в аккуратном сапожке предательски вильнула по льду. Барышня взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие. Мысленно я прикинул траекторию ее падения и голову она разбила бы точно. Какие только мысли не приходят в доли мгновений.
Бросив трость, я перемахнул через ступеньку и перехватил девицу в полете. Одной рукой подцепил под локоть, другой зафиксировал талию. Ахнув, она тяжело обмякла на мне, ее каблучок еще раз скрежетнул по насту, и только тогда мы замерли.
— Тихо, — скомандовал я. — Не бойся.
Она вскинула голову. Широко распахнутые глаза испуганно моргали, пытаясь сфокусироваться. Затем последовал судорожный выдох.
— Господи…
— Так меня еще никто не величал, — улыбнулся я.
Сбоку раздался властный, встревоженный голос:
— Таня!
Сквозь толпу, прокладывал дорогу рослый мужчина. Видимо папаша, а рядом сейчас нянька, наверное.
Подойдя, мужичок первым делом ощупал цепким взглядом дочь.
— Ушиблась?
— Нет, батюшка, — торопливо отозвалась она. — Поскользнулась, благо господин меня удержал.
Убедившись в ее целости костей, он перевел внимание на меня. Внешне он выглядел как вполне себе зажиточный купец, с окладистой и ровной седовласой бородкой.
— Благодарю вас, сударь. Вышло бы прескверное дело.
— Пустяки, — отмахнулся я. — Стоял рядом, вовремя подставил руку.
— И все же я у вас в долгу.
Девушка окончательно пришла в себя. Теперь неловкость ситуации смущала ее. Я выпустил ее из объятий. А то и вправду, как-то двусмысленно выглядит.
— Простите, — пробормотала она.
Она невольно улыбнулась. Отец, заметив это, расслабился и внимательно меня осматривал.
— Позвольте представиться. Лукьян Прохорович Якунчиков, купец второй гильдии. А это моя дочь Татьяна.
Я отвесил короткий поклон.
— Григорий Пантелеевич Саламандра, ювелир.
Он едва заметно кивнул, словно положил имя в мысленную картотеку. Наверное, надо было указать, что я барон, но все никак не привыкну к титулу.
— Рад знакомству, вопреки обстоятельствам. Выходит, именины моей Татьяны без вашего вмешательства были бы грустными.
Переведя взгляд с девушки на купца, я хмыкнул.
— Мы приехали к обедне всей семьей, — заявил Якунчиков, указывая подбородком на дочь. — Она у меня вечно летит на торжество, совершенно забывая смотреть под ноги.
— Батюшка, — густо покраснела Татьяна.
— Что «батюшка»? Разве грешу против истины? — Он усмехнулся. — Вы уж простите старика. После хорошей встряски язык развязывается сверх меры.
Купец коротко хохотнул. Мы сместились с прохода, уступая дорогу прохожим. Вокруг продолжала бурлить жизнь: кто-то свистел кучеру, визжали дети, поперек дороги встряли чьи-то сани, звонко били копыта.