Я резко сел, поднялся и пошел к двери.
В подземной лаборатории поместья меня ждали инструменты. Вот с ними и поговорим.
Уже через час я тер суконкой золотые лепестки на свежей камее, аж до боли в пальцах. Полоса за полосой, круг за кругом, и дрожь отпустила. Под пальцами оставалось послушное золото.
Я смахнул корундовую пыль краем кисти, потом еще раз, уже ладонью в перчатке. Ящик с инструментами ушел под верстак. В стекле лампы Арганда гудел огонек. Стену полосовали тени, на полу у ножки верстака лежала трость.
Металл сделал свое дело, вычистил голову. Вместо Татьяны и дворцовых интриг я думал о насущном, об Архангельском и картах.
Я сидел у верстака, пальцы все еще помнили камею: где снять крошку золота, где оставить лишнюю толщину. Голова, дрянь такая, перенесла эту привычку на дороги и армии. Тут корпус задержался на сутки. Там обоз застрял у переправы.
Для многих война — красива, если смотреть с безопасного холма и иметь сердце из лакированного дерева. Мне вся эта красота давно стояла поперек горла. Я видел скрипящие узлы, уставших людей, обозные хвосты, голодных лошадей, бумагу с приказами.
В моем времени эту кампанию успели разодрать на клочки, начиная от того, кто опоздал и перепутал дорогу, заканчивая тем кто давал не те распоряжения.
Лето 1812 начнется с путаницы такой силы, что мои современники так и не смогли найти убедительные доводы о том — почему так.
Петербургская диспозиция русских войск годилась для того, чтобы поднести Бонапарту нож к нашему боку. Первая армия Барклая-де-Толли у Вильно, Вторая армия Багратиона южнее, у Волковыска, между ними — дыра почти в сотню верст. Сквозь такую прореху можно было провести целую армию, еще и с музыкой. А Государя потянет к Дриссенскому лагерю. Река под боком, теснота, красивые закорючки на бумаге. Бумага вообще терпелива. Потом, правда, терпение кончается.
Положение идиотское. Я мог бы явиться к государю, поклониться и честно сказать: «Ваше Величество, план ваш дрянь». После чего меня отправили бы лечиться, в лучшем случае. Генералом я не стал, дивизии под мою трость не двигаются. Мой удел скромнее, резец, щипцы, линза, ствол. Малое, да точечное вмешательство.
Значит, бить надо по слабому месту французской машины.
Великая армия казалась непобедимой, потому что двигалась слаженно. Почти. Маршалы шли, корпуса расходились и сходились, давили, обходили, хватали за фланги. Все это держалось на людях, которые везли приказы через леса и чужие деревни. Приказ дошел — маршал двинулся. Приказ пропал — маршал начинает гадать, злиться, ждать, посылать своих гонцов и терять время.
Вот туда и следовало сунуться.
Бонапарт разделит силы. Сам кинется за Барклаем, Багратиона попытается перехватить Даву. Железный маршал, скверная для нас фигура. К нему добавят сводную группировку Жерома, младшего братца императора. Жером — не Даву. В белорусских лесах, да на разбитых дорогах, его корпуса начнут вязнуть. Он станет ждать вестей и уточнений. Будет дергаться, злиться, опаздывать.
В прежней истории Багратион вывернулся из этой западни буквально на волоске. Врагов тогда подвела та самая тонкая жила, по которой шли приказы. Курьеры плутали и вязли в дрянных проселках, искали штабы, которые уже успевали уйти. Жером топтался. Даву тянулся к нему и не дотягивался вовремя. Нужно только ударить по этой слабой точке. А уж если какого маршала иль генерала удастся хлопнуть уже на этом этапе — будет просто песня. Эх, мечты-мечты.
Пусть французский штаб ждет, пишет вторые приказы, третьи, ругается, шлет новых людей, сомневается, да сверяет слухи. Пусть Даву не знает, где Жером. Пусть Жером ждет Даву и дергает своих генералов. Войска без приказа считай не войска.
Мой Отряд против кавалерийского корпуса — смешно. Против пехотной колонны тоже. Десяток хороших стрелков в общем сражении потеряется.
Их учили сидеть тихо, ждать и бить наверняка.
Пневматические винтовки мы доводили до ума с руганью. Но его преимущества члены отряда впитали в себя, ведь порохового дыма нет, грохота почти нет. После выстрела птица вспорхнет, конь шарахнется, и все. Для обычного штуцера далековато, а вот для наших стволов в самый раз, если рука твердая.
Курьер упадет на пустой дороге. Лошадь убежит или будет стоять рядом, дрожа боками. Сумку заберут. Тело спрячут в канаве, в кустах, в старой яме — белорусский лес велик, места хватит. Следом пошлют другого. Потом третьего. На четвертом даже самый бодрый штаб начнет вспоминать лешего, еще и французского.
Французы войдут в эту кампанию с уже надтреснутой связью. Я собирался ударить по той же трещине еще раз.