И со своими курьерами придется возиться, куда деваться. Корпус Дохтурова в будущей кампании едва не сгинет из-за нашей родной беды: приказ скачет в одну сторону, ответ — в другую, оба пропадают где-то между штабами, а потом все делают большие глаза. Русская армия умеет терпеть. Иногда терпит даже собственную дурь.
«Авроры» в раскисшую глину под выстрелами я не погоню. Хватит у меня ума не превращать дорогие авто в памятник моему самолюбию. Колеса утонут, рычаги забьет грязью, экипаж подстрелят. Другое дело — летние тыловые тракты, еще не разбитые обозами, подальше от передовых разъездов. Там машина даст ход, какой ни одна уставшая лошадь не выдержит.
Иван сядет за рычаги. Между штабами Барклая и Багратиона пойдет моя почта. Юсупов возглавит эту систему. Царских курьеров отменять никто не станет, пусть скачут и ломают седла. Мои коляски будут ходить следом и рядом, дублировать. Для армии иногда важнее не храбрость, а вовремя полученная бумага. Грустно, зато правда.
План получался некрасочный. Ни тебе труб, ни развевающихся знамен, ни лихой атаки, после которой художник просит героя красивее позу занять. Дороги, гонцы, кожаные сумки, мокрые сапоги, запасные лошади, злые стрелки в кустах. Мелкая работа, а для многих даже позорная.
Вот только для меня — ювелирная.
Я провел суконкой по золотому лепестку еще раз, хотя полировать там было уже нечего. Просто рукам требовалось хоть какое-то дело.
Я встал над агатом, задержав дыхание. На кончике тончайшей иглы дрожала прозрачная капля — очищенная крепкая смола. Одно неловкое движение, и вся работа пойдет насмарку.
Капля уместилась в середину золотого цветка. Я подцепил пинцетом хрустальную линзу с вытравленной монограммой «Т. Я.» и посадил ее на место. Легкий нажим, излишек смолы выступил по краю тонким ободком. Я снял его уголком шелка и подержал камею над слабым пламенем, совсем недолго. Хрусталь перегреешь — получишь трещину.
Секрет я спрятал. С первого взгляда на лепестках лежала всего лишь росинка. Красивая прихоть ювелира, пустяк. Я поднес камею почти к самому глазу и поймал свет лампы Арганда. Внутри хрусталя вспыхнул вензель — «Т. Я.». Он был объемный, будто кто-то вывел его светом в глубине капли.
Завернуть такую вещь в тряпицу? Сунуть в лавочную коробочку из картона? Ну уж нет. Нужен был такой футляр, чтобы тоже был бы под стать цветку.
Из-под верстака я достал брусок корня грецкого ореха. Плотное дерево с темными завитками выглядело так, будто в нем навсегда затаился дым. Корень не любит трескаться, оттого и был прихотливым для обработки, чуть поведешь стамеску против волокна — вырвет щепу. Я закрепил брусок, провел ногтем по будущему разрезу и взялся за сталь.
Стамеска пошла с тихим скрежетом, пахнуло горьковатой древесиной. Через несколько минут на верстаке уже лежали две половинки будущей коробочки, пока грубые и с лишним мясом по краям. Еще пройтись циклей, снять углы, выбрать ложе.
Я взял тонкое сверло и наметил пазы под петли футляра. Сверло кусало орех. Хорошее занятие для дурных мыслей: крути, дави, да не спеши.
Я врезал в орех крошечные латунные пластины — основу секретного замка. Замочной скважины здесь не будет. Открыть футляр можно только двумя пальцами: нажать на скрытые деревянные заклепки, которые я замаскирую под естественный узор. Татьяна девушка умная, разгадает секрет.
Мысли вновь вернулись к идее с отрядом стрелков. По нынешним меркам это, конечно, подлость. Линейная пехота так не делает. Я старый ювелир, а не паладин из французского романа. Мне нужно, чтобы вражеский штаб на несколько дней ослеп, оглох и начал сам себе противоречить.
Скрытый замок орехового футляра у меня под пальцами неожиданно громко звякнул. В подвале, где этот звук прозвучал почти нахально.
Камея с микроскопическим секретом сидела внутри надежно. Любопытный станционный смотритель, вороватый почтарь или ночной гость с постоялого двора мог хоть все ногти переломать — до содержимого он бы не добрался, пока не узнает, куда давить.
Я потер глаза. Бессонная ночь. Зато в голове стояла ясность. После хорошей технической задачи всегда становилось спокойнее. Вещь сделана, замок работает, камень спрятан.
Я поднялся, погасил лампу Арганда и стал подниматься наверх по каменным ступеням. Дом еще не очнулся толком, однако кухня уже жила, Анисья гремела посудой. В коридоре тянуло горячим хлебом.
В кабинете я сел за массивный стол, придвинул к себе плотную писчую бумагу и долго смотрел на чистый лист.
Письмо Татьяне.
Хм… не Онегин я, однако.
Перо скрипнуло. Поднялось раздражение. Будь она здорова, счастлива, занята по горло — да ради Бога. Написала бы хоть одну строчку: «Благодарю за весть, барон, дел много, более писать не стану». Я бы, может, даже поклонился ей за это в пояс. Поставил бы точку и занялся линзами, стволами, чем угодно.