Как-то раз Григорий обозвал подобную книжицу «сентиментальным чтивом». Бросил вскользь и беззлобно. Ювелир прекрасно видел, как бумажные страдания выжимают из барышень слезы, однако смотрел на это с недоумением.
Тогда купеческая дочь вспыхнула, оскорбившись за любимый роман. Затертый сюжет про заснеженные горы, охотничью хижину и раненого княжича, которого выхаживала героиня, в приличном обществе за чаем не обсуждали. Слишком скользкая тема. В память врезались даже не диалоги, а то, как сама Татьяна жгла по ночам свечи, перечитывая одну и ту же страницу. Книжная девица плюнула на приличия и просто осталась рядом с полумертвым мужиком, чтобы вытащить его с того света, сплошная крамола. И история сия еще была с претензией на историчность, дескать княжич был потомком славного Гостомысла, оттого легенда была интереснее.
Зажмурившись, Татьяна потерла виски. Разумнее всего было бы признать книжку вздорной дамской блажью и засунуть на самую дальнюю полку. Смех да и только: железный авторитет среди приказчиков — и бульварные фантазии про хижину в снегах. Впрочем, именно та бессонная впустила в головушку мысли, которые и изменили ее жизнь.
Григорий Пантелеевич никаких авансов не раздавал, ювелир не засылал сватов. Он просто заезжий мастер, от которого вечно тянуло авантюрами. Она сама все себе придумала, сама нарисовала в голове совместную картинку.
Принимать от Саламандры подачки из страха перед скандалом? Увольте. Видеть его кислое лицо, исполненное тяжкого благородства? Человек взвалит на себя обязанность, а потом до гробовой доски будет гордиться собственной порядочностью. Тошнило от одной этой картины. Ей требовалось совершенно иное, пугающе нездешнее, о чем лучше было даже не заикаться.
Заметив шевеление Аграфены, вознамерившейся поправить плед, хозяйка предупреждающе вскинула ладонь и схватилась за карандаш. Пододвинув чистый лист, попыталась набросать указ столяру. Очнулась, когда вместо цены вывела заглавную «Г». Свирепо заштриховав букву до чернильного пятна, она в сердцах перевернула бумагу. Вдавленный след проступал сквозь край.
Сосредоточиться не выходило, все плыло перед глазами.
Боковым зрением она ловила темный фасад верхнего ящика. Под кипой корреспонденции там покоилась шкатулка с камеей. Убрав ее после разгадки секрета, Татьяна надеялась отгородиться от наваждения. Хитрый мастер заставлял ее вникать в суть. А вникнув, купеческая дочь до одури испугалась того, как сильно забилось сердце, оттого и засунула подальше его подарок.
Пальцы мелко дрожали. Сцепив зубы, она покрепче перехватила непослушное перо и заставила себя пробежаться взглядом по бумаге.
Выправив две строчки, на третьей она сломалась. Мелькнула жалкая мысль попросить воды. Сцепив зубы, она схватила следующий лист, Архип не должен заметить слабину. Только не после двух месяцев филигранной игры перед упрямым истуканом у ворот.
Новый спазм скрутил внутренности так, что потемнело в глазах.
Вцепившись пальцами в подлокотник, купеческая дочь перетерпела волну.
Горничная появилась рядом в ту же секунду. Татьяна вскинула глаза, пытаясь пригвоздить служанку взглядом, да куда там. Девка уже чеканила заученный сценарий: одну отправила к Якунчикову-старшему, другую — за Марфой Степановной. Зашептались у дверей, зашуршали юбки.
Татьяна попыталась рявкнуть — злость всегда помогала. Горло свело судорогой.
А там, во дворе, маячил Архип.
Даже сейчас этот упертый цепной пес торчал на морозе. От одного его вида иногда мутило. Зажмурившись, она откинула голову на спинку кресла. Только не думать о нем. Ни о письме, ни о чертовой камее, ни о человеке, чье имя было под строжайшим запретом в ее мыслях.
Архип стоял у ворот и давно сбился со счета дням, убитым на якунчиковском дворе. Стоял он бок о бок со старшим привратником Прокофьем и поглядывал на дорогу, по которой планировал отбыть к хозяину с ответом. Ответа не предвиделось, аудиенции тоже, зато в наличии имелся караул на ветру, миска каши, топчан в людской и бесконечная досада.
Прокофий особых симпатий к пришлому не питал, но цепляться по мелочам перестал. Архип водку не жрал, к дворовым девкам клинья не подбивал, чужого не брал и спал вполуха. Для купеческой усадьбы этого вполне хватало, чтобы перестать коситься. Своим он тут, ясное дело, не станет никогда — не та порода. Однако сам Лукьян Иванович приспособил его к охране, а слово хозяина — закон.
Самого Архипа этот расклад бесил. Его послали бумагу добыть. Саламандра дал задачу: без ответа не возвращаться. В голове мужика такие приказы сидели словно вбитые гвоздями. Сказано — сделано. Но купеческая дочь уперлась. Лукьян же подкинул харчи и службу, так что просто развернуться и уйти тоже выходило не по-людски. Архип завис между двумя хозяевами.