— В Архангельском мы учимся высчитывать минуты, Ваше Сиятельство. Измеряем глубину распутицы, оцениваем запас прочности колесной оси. И регулярно исправляем последствия собственной дурости. Для политики там банально не остается времени.
Аракчеев угрожающе прищурился:
— Вы берете на себя смелость ручаться за это?
— Я ручаюсь за собственные действия.
Фраза прозвучала излишне дерзко, однако отступать князь не собирался. Взгляд Александра оставался бесстрастным. Сперанский едва заметно повел бровью, явно оценив юношеский гонор, хотя вслух поддерживать Юсупова поостерегся.
— Потрудитесь развернуть мысль, — коротко велел государь.
Борис развернулся к монарху:
— Ваше Императорское Величество, мы не приносим тайных присяг и. Мы работаем, осваиваем навыки, неведомые большинству столичных щеголей: рассчитываем маршевое время, организовываем лекарские пункты, чиним технику. В этой системе древность фамилии абсолютно ничего не значит на фоне умения вовремя доставить обоз.
Слова давались Борису с трудом — приходилось гасить рвущуюся наружу ярость. Отчаянно хотелось швырнуть сановникам в лицо, что только в грязи подмосковного тракта из наследника великой фамилии перестали лепить фарфоровую куклу. Однако для императорского кабинета подобные откровения были неприемлемы.
— Опоздай мой экипаж хоть на четверть часа — и условный раненый отправляется на погост. Загони я паровую телегу в болото — герб на дверце не вытащит ее из топи. Без знания бродов, кузнечных дворов и фуражных баз отцовские деньги — ничто. У нас оценивают жестко: взялся тянуть лямку — соответствуй.
Генерал скрипнул зубами. Ожидаемого лепета испуганного юнца не последовало. Привычные методы слома здесь не работали, слова княжича отдавали солдатским потом, салонной бравадой в них даже не пахло.
— Допустим, — тяжело процедил Аракчеев. — Скажу иначе. Кто понесет ответственность перед государем, когда ваша вооруженная армия внезапно сменит маршрут? Кто отдаст приказ остановиться? Барон Саламандра? Лично вы? Старый князь Юсупов? Или виноватых традиционно не сыщется под видом общего блага?
Суть расставленного капкана наконец-то обнажилась. Власть интересовал контроль. Растущая за пределами армейской субординации военная машина вызывала у Зимнего ужас.
Пауза затянулась. Одно неверно подобранное слово грозило отправить под суд всю архангельскую команду. Сперанский был словно в ожидании, сорвется ли юнец в истерику уязвленной гордости или продемонстрирует зрелость.
— Наш лагерь — экспериментальный полигон, — отчеканил Юсупов. — Если поступит высочайшее повеление встроить отряд в казенную структуру — мы подчинимся в ту же секунду. А до тех пор дворянство будет учиться проливать кровь за империю на тренировках, избегая позора в реальном бою.
Аракчеев набрал в грудь воздуха для окрика, однако княжич ударил на опережение, глядя прямо на Александра:
— Что же касается гарантий… За Бориса Юсупова отвечает Борис Юсупов. Головой, именем и честью. Меня невозможно увести за ручку, точно несмышленого младенца. Присоединиться к проекту, создать его — мое личное осознанное решение.
Император повелительным жестом осадил готового взорваться генерала.
Горло у Бориса перехватило спазмом от жажды. Выпалив эту тираду, он прошелся по самому краю государственной измены. Впрочем, со стороны ситуация действительно выглядела угрожающе: гений собирает вокруг себя золотую молодежь, вооружает, сажает на машины и железной рукой вбивает дисциплину. Чем не рецепт для переворота?
Александр медленно наклонил голову:
— Вы ручаетесь, князь, что заговора против престола не существует?
— Ручаюсь головой, Ваше Императорское Величество.
— И Саламандра избегает формирования личной гвардии?
Юсупов выдержал паузу.
— Барон строит механизм, государь. А люди тянутся к эффективности. Разница фундаментальная.
Сперанский с заметным облегчением выдохнул, вновь уставившись в бумаги. Взгляд Аракчеева утратил презрительное превосходство — перед военным министром стоял противник, способный держать удар.
Аракчеев развернулся к Сперанскому:
— Михаил Михайлович, в ваших же рапортах черным по белому значится формирование вокруг барона особого порядка.
Сперанский неохотно поднял глаза:
— Я подтверждаю факт формирования структуры. Умысла против престола в сводках не зафиксировано.