На лице Якунчикова-старшего было умиление и щепотка гнева. Батюшка привычно прикидывал убытки, риски и выгоды: кого подмазать, кому заткнуть пасть, как обставить дело перед родней. Спрашивать про отца мальца старик давно перестал. Особенно после недавней смерти своей жены. Он остался в этом мире только со своей дочерью. Иных милых сердцу людей у него не осталось, всех забрали, и сына, и жену.
— Как наречем, Татьяна? — голос Якунчикова звучал с хрипотцой. — Лукьяном по деду пустим? Аль Михаилом запишем, чтоб без лишних разговоров?
Повитуха с удвоенным усердием принялась перебирать чистые тряпки. Аграфена вжала голову в плечи.
Сын на руках смешно дернул губами. От этого мимолетного движения по телу прокатилась горячая волна. Хватит прятаться, ее сын — это ее личное дело.
— Григорий, — выдохнула она.
Глава 6
'Благодарю, Григорий.
Т. Я.'
Две строчки. Пустое место под изящным росчерком гипнотизировало. Татьяна Лукьяновна бесила меня, хотелось выругаться. Но с другой стороны, это идеальная отписка, к которой при всем желании не подкопаешься. Абсолютный вакуум. И это после двух месяцев глухого ожидания.
На обороте лист оказался девственно чист. Ни единой строчки.
Вот так, Толя. Отправил хитрую шкатулку, отдал жесткий приказ ждать до победного — и закономерно получил щелчок по носу.
Классный финал. «Благодарю».
Архип мял шапку. Мужик только-только слез с седла, обветренное лицо пошло красными пятнами, на сапогах пудами висела трактовая грязь. За его спиной тяжело переступала загнанная лошадь в потемневшей от мыла упряжи. Вокруг кипела обычная полигонная жизнь, чужие взгляды старательно скользили мимо, никто не горел желанием лезть мне под горячую руку. Горячую? Видать у меня на физиономии слишком много написано. Надо успокоиться.
Сложив записку по старым сгибам, я поймал себя на излишней аккуратности. Хотелось скомкать ее и швырнуть в сугроб. Удержался.
Первой реакцией стала ярость. Купеческая дочка красиво и вежливо указала мне на дверь. Раскусила ли она оптический секрет? Оставила подарок себе или выбросила? Бумага молчала. Впрочем, будем честны: я ждал ответа вовсе не на посылку, я ждал того, о чем сам не осмелился написать открытым текстом.
Вскоре злость схлынула. Больше не нужно коситься на московский тракт и ловить себя на мыслях о чайной гостиной Якунчиковых посреди расчета клапанного механизма.
Можно возвращаться к работе.
Листок перекочевал во внутренний карман. Гештальт закрыт.
— Камею приняли?
Архип ответил с заминкой. По-хорошему, мужика следовало отправить в тепло, влить стопку и бросить на печь, а не допрашивать на морозе.
— Приняли. После первого приема я его больше в глаза не видел.
Значит, оставила.
Вот и весь сказ. Забрала цацку, чиркнула «благодарю» и провела жирную черту. Собственно, а что я ей дал? И чего я ожидал?
Следовало сворачивать разговор, поблагодарить Архипа за службу и нырнуть с головой в чертежи. Металл, в отличие от людей, не разговаривал намеками — если деталь дала трещину, ее всегда можно переплавить. А вот человеческие поломки ремонту не поддавались. Я поблагодарил вояку и отправил греться и отсыпаться.
Но Архип переминался с ноги на ногу. Топтал снег, терзал несчастную шапку и упорно не уходил.
Я приподнял бровь.
— Что еще?
Щека на обветренном лице Архипа дернулась.
— Уж не обессудьте, барин…
Он замолчал, ожидая.
— Да говори уж.
Он вскинул на меня глаза, полные какой-то мужицкой тоски.
— Татьяна Лукьяновна была на сносях.
Смысл архаичного слова дошел не сразу. Мозг просто отказался состыковывать факты. Москва. Записка. Холодное «Благодарю». На сносях. Я уставился на Архипа в ступоре, словно в идеально рассчитанном чертеже вдруг поползли несущие оси.
— Выкладывай, — хрипло шепнул я.
Мужик рубил фразы. Узнал случайно. Усадьба встала на уши, его оттерли от ворот, старый привратник в суматохе сболтнул лишнего. Роды. Потом по двору пополз шепоток, что барыня разрешилась пацаном. Записку вынесли уже после. Он прыгнул в седло и погнал сюда.
Пацан. Родила.
Первой вскинулась идиотская мысль: какого черта она молчала? И тут же разбилась. А с какой стати? С чего я вообще взял, что имею право занимать в ее жизни место большее, чем просто заезжий ювелир? Пока я ей что-то строчил, она устраивала свою личную жизнь, замуж вон вышла, родила.
Я нехотя вспомнил ее дом, порядок. Заваренный чай, отцовские гроссбухи, тон, от которого приказчики начинали суетится. Рядом с такой женщиной дом оживал.