До конца занятия мы так и не вернулись к моим личным вопросам. Я собирал инвентарь нарочито медленно, давая им наиграться с железом.
Я защелкивал замок на ящике с моделями, когда в дверях вырос камер-лакей. Поклон Ламсдорфу за порог — и из-за спины слуги выплыла Мария Федоровна.
Опираясь ладонью о спинку стула, государыня заявила:
— Удивительные нынче пошли дворяне, Григорий Пантелеевич. Готовы дневать и ночевать в мастерских, лишь бы сбежать от тихого семейного счастья.
О как. Знала она про якунчиковские дела или просто ткнула наугад — неважно. Снаряд лег точно в яблочко. Пальцы сами дернулись к лацкану, где пряталась записка, но я вовремя вцепился в металлическую саламандру на трости. Сначала Михаил с его прямолинейным «когда женитесь», теперь эта искушенная дворцовая хищница.
Оправдываться или лезть в бутылку я не собирался. Любая искренность дала бы ей ниточку для дальнейших манипуляций. Пришлось выдать эталонный поклон.
— Ваше величество, тихое счастье требует от мужика ювелирной изворотливости. Сломавшуюся машину всегда можно разобрать на винтики при свидетелях и найти причину. С собственной семьей такие фокусы не проходят.
Я неловко пожал плечами прикидываяс увальнем.
Она молчала секунду, а после расхохоталась. Причем неприлично громко. Видать, я ее уже настолько достал своим нежеланием жениться на ее кандидатках, что ее уже веселит это. Она покачала головой и удалилась.
Выйдя в дворцовый коридор с тяжелым ящиком в руках, я изо всех сил старался удержать на лице нейтрально-деловую маску. Обычная дворцовая реакция: сначала ты на автомате закрываешь за собой дубовую створку, и лишь потом спина покрывается холодным потом от осознания, по какому тонкому льду ты только что прошелся.
Зашагав к выходу, я начал мысленно тасовать вечерний график. Затребовать отчет у Архипа. Сверить полигонные отстрелы. Скинуть в цех чертежи новых деталей. Пересечься с Борисом. Разобрать смету… Я прокрутил этот список дважды. Споткнувшись на имени «Архип», мысленно выругался и начал заново.
У высоких арочных окон, выходящих в сгущающиеся сумерки, я притормозил — якобы поправить перчатку. Рука предательски потянулась во внутренний карман сюртука. Жестким усилием воли я заставил себя не трогать проклятую бумажку. Незачем перечитывать два слова, которые и так выжжены на сетчатке.
Перехватив поудобнее ручку ящика, я ускорил шаг. Дел на вечер по горло. Спасемся работой.
Глава 7
Февральская вьюга лупила в окна Зимнего дворца. За двойными рамами чернела ночь; в залах таяли тысячи восковых свечей. На хорах надрывался оркестр, однако музыка тонула в гомоне.
У мраморной пилястры было холодно. Я прижался к ней. Высший свет праздновал, генералы бряцали орденами, старухи-фрейлины обшаривали глазами декольте юных дебютанток. Эдакая столичная ярмарка тщеславия.
Мне требовались уральские заводчики. Варвара говорит, что можно найти поставщика в обход московских оружейников. Даже дала несколько фамилий, но сама к ним не смогла пробиться. А это уже звучит подозрительно. Уж моя-то Варвара луну с неба смогла бы достать. Поэтому сегодняшний выход я приурочил именно к поиску этих «фамилий».
Обычная армейская сталь гнулась, а чугун крошился. Резервуары для пневматики делались из металла без углеродных раковин, без пор, без подленькой внутренней гнили, которую снаружи не разглядишь. Загонишь туда воздух под давлением — и дрянная сталь лопнет в руках у стрелка. Якунчиков хоть и свел меня с нужными людьми, но мне не хотелось зависеть от одного поставщика, оттого нужен был запасной вариант.
От яркого света слезились глаза. У левой колонны хохотал один из нужных мне людей, некий Яковлев. Рядом с ним терся кто-то из младших Демидовых. Сквозь танцующую толпу к ним было не пробиться; оставалось ждать, пока сами потянутся к карточным столам.
— Барон Саламандра.
Каркающий голос раздался над ухом. Я развернулся.
Из-за спины вынырнул мужчина в расшитом золотом мундире. Князь Оболенский.
Пять лет назад этот человек купил меня — забитого Гришку-подмастерье, вместе с потрохами. Тогда князь высился глыбой, владыка жизней, кошельков и чужих судеб, передо мной стоял интриган. А он подсдал, я бы даже сказал — постарел.
Я поклонился насколько требовал этикет.
Оболенский оперся на трость, медленно прошелся взглядом по моему баронскому фраку и скривил губы.