Августин прищурился и вслушался в интонацию. Я говорил тихо.
— Вашей пастве скоро понадобятся ваши молитвы о выживании, а не игра света на позолоте.
Я сделал шаг назад.
— Приберегите металл. Не тратьте серебро на зеркала. Оно скоро понадобится для более насущных дел.
Ох, палишься, Толя. Палишься…
Епископ молчал, его лицо потемнело. Он был человеком глубокого ума и уловил в моих словах невысказанное. Августин медленно и широко перекрестил меня. Потом, без единого слова он развернулся и ушел в сторону освещенного зала.
Я остался один. Привалился затылком к стене. Да уж, поговорил, называется.
Ряса Викария Августина растворилась в полумраке коридоров.
Со стороны парадной залы доносился шум толпы. Я слышал шарканье сотен подошв по паркету и звон хрусталя. Оттуда тянуло духотой, я втягивал носом сквозняк, пытаясь вытравить из памяти картины горящей Москвы.
Дурнота отступала, дыхание выровнялось.
Я уловил краем глаза едва заметное движение.
Из глубокой ниши, скрытой тяжелой бархатной портьерой, выскользнул человек. Я напряг зрение, силуэт оформился в женскую фигуру.
Элен. Ее я рад был видеть.
Она подошла почти вплотную, избегая полос света от настенных шандалов. Я скользнул взглядом по ее наряду и подобрался. На ней было платье из темного бархата, шея голая, на запястьях ни единого браслета. Умная женщина понимала, что блеск камней в полумраке привлекает ненужное внимание. Видимо, сегодня не на танцы собиралась. Работает на благо Сперанского.
Стоп. Сперанский, точно. А ведь насколько я помню будет ареста Сперанского. Или я сумел исправить историю? В моем времени реформатор пал, аристократия радостно рвала его наследие на куски, тайная канцелярия рыла носом землю. Элен в таком хаосе придется ежечасно играть со смертью, балансируя между допросами и ошметками своей рухнувшей агентурной сети.
От ее одежды пахло морозной улицей, видимо только приехала во дворец.
— Бал веселится, Григорий, — выдохнула она одними губами.
Я промолчал.
— А курьеры из герцогства Варшавского загоняют лошадей насмерть.
О как. Кажется, мне сейчас скажут какую-то весть. Даже расшаркиваться не надо, сразу к делу.
Я перехватил рукоять трости.
— Слушаю.
Она придвинулась еще на полшага, я чувствовал ее прерывистое дыхание.
— Переброска к Висле закончена. Интенданты скупают овес, сено, волов. Цену не торгуют вообще. Платят любым золотом.
Элен выдавала выжимку из донесений.
— Даву сбил корпуса в единый кулак. Огромный кулак. Жером Бонапарт принял под руку правое крыло.
Я слушал эти обрывки, и мозг автоматически переводил все в цифры. Сто тридцать тысяч штыков здесь, восемьдесят тысяч сабель, артиллерийские упряжки. Полевые кузни, тысячи, десятки тысяч фургонов с провиантом.
А к чему она именно так мне преподносит это все? И почему мне? Я же ювелир как бы. Или это выполнение задания Сперанского? Посмотреть на мою реакцию и услышать мое мнение? Да нет же, чушь. У него полно советников и без меня. Может это игра самой Элен?
Ладно, что мы имеем? Французская военная машина выглядела как грандиозный алмаз, способный разрезать любую пехотную линию.
Но Элен только что ткнула пальцем в самую мутную часть этого камня.
Я видел внутренние трещины, массы людей пожирают тонны хлеба каждый день. Растянутые на сотни верст коммуникации становятся хрупким. Гигантские конные обозы жрут траву и вязнут, это чудовищно тяжелая, неповоротливая махина.
Правое крыло. Жером Бонапарт. Младший брат корсиканца, амбициозный и капризный. А севернее сидит Даву — педант, не терпящий самодеятельности. Расстояние между ними колоссальное.
Линия связи между этими корпусами ляжет через белорусские пущи. Офицеры с кожаными тубусами поскачут по узким грунтовым проселкам, где в дожди тонет тележное колесо.
Я давно знал, что именно в эту слабость надо бить.
Опытный огранщик никогда не лупит по кристаллу кувалдой, он ставит стальное зубило точно на линию внутреннего напряжения и наносит один короткий удар. И камень распадается сам.
Мы ударим по курьерам, выдернем нервные волокна из тела этой армии. Жером перестанет получать приказы от брата, а Даву потеряет соседей из виду.
— Они пойдут весной? — я задал вопрос, хотя прекрасно помнил даты.
— Ждут дорог. Трава должна взойти, — Элен плотнее запахнула полы зябко поводя плечами. — Лошадям нужен подножный корм. Месяц. От силы два. Начало июня — крайний срок.
— Спасибо, Элен.
Мой голос был равнодушным. Я даже сам удивился этой мертвой интонации.
Она вскинула голову, вглядываясь в мое лицо. В ее расширенных зрачках бился загнанный страх. На миг мне показалось, что она пришла сюда за якорем, за спасением. Будто она хотела, чтобы я увез ее, спрятал, дал защиту.