— Сперанский может расценить это как самоуправство.
— Вот поэтому я и хочу выбить разрешение до первых выстрелов. Мне нужно выйти на тракт с развязанными руками, а не прятаться потом по кустам.
Борис долго изучал испещренную пометками бумагу.
— Мои приказчики начнут готовиться немедленно. Станковые лошади, фураж, ремонтные базы, скрытые ночевки.
Смахнув со стола крошки засохшей смазки, Толстой отодвинул прокладки и потянулся за шляпой. Тема пневматики далась ему тяжело. Боевого опыта у графа хватало с избытком, чтобы осознать простую вещь: за красивыми словами о перехвате курьеров кроется грязная резня, за которую крестов на шею не вешают.
— И еще, Федор Иванович, — привлек я к себе его внимание.
Граф уставился на меня, Борис тоже заинтересованно уставился на меня.
— Передайте Михаилу Михайловичу, что я настоятельно рекомендую привести в порядок бумаги. — Увидев недоуменный взгляд обоих соратников, я уточнил. — Возможна его опала, арест, выемка документов…
Толстой начал нервно натягивать перчатку. Довел до половины пальцев, сдернул и швырнул на подлокотник. Видимо, в его кругах слухи уже циркулировали, и мое предупреждение подтвердило худшие опасения.
— Ты слишком уверен, Григорий Пантелеевич.
Юсупов переводил взгляд с меня на графа. Князь на собственной шкуре прочувствовал, как быстро полезный государству человек обрастает шпионами и завистниками.
— Растолкуй все же, — потребовал Толстой.
— Сперанский всем поперек горла. Родовитая аристократия презирает поповича-выскочку, канцелярские крысы до дрожи боятся его реформ. Армейские терпеть не могут штатского, лезущего в их дела без сабли на бедре. На носу кампания, и государю потребуется лояльный тыл, а не шипящий клубок змей за спиной. Михаил Михайлович — сакральная жертва, чтобы успокоить элиту.
Граф снова схватил многострадальные перчатки.
— Он ведь лично опекал вас.
— Я в курсе.
— И Элен…
— Догадался.
— И после всего этого ты пытаешься его предупредить о западне?
В голосе Толстого было искреннее недоумение, видимо в его системе координат за такие фокусы вызывали к барьеру.
— Пытаюсь, — кивнул я, тяжело опираясь обеими руками на трость. — Этот интриган держит в голове столько нитей управления, сколько весь Кабинет министров не соберет в архивах. Бесит страшно, но такие управленцы государству сейчас необходимы. Прагматика, Федор Иванович, прагматика. Его польза перевешивает мое личное раздражение.
Тут подал голос Юсупов:
— Императору об этом докладывать нельзя. Тем более от лица барона.
— С чего бы? — прищурился граф.
— У нас тут и так неофициальный оружейный завод, логистика, своя картография. Если Григорий Пантелеевич еще и в оракулы заделается, предсказывая падение высших сановников, нас обложат в три кольца.
— А я, значит, на роль вестника в самый раз?
— Вы вхожи в кулуары. Можете шепнуть как следует.
Толстой криво усмехнулся. Сделав пару нервных шагов от окна к камину, он сгреб шляпу с кресла и постучал перчатками о бедро. Граф явно не горел желанием влезать во всю эту политическую грязь, да вот только поздно уже, раньше надо было думать.
— Если решусь передать, Сперанский непременно поинтересуется: с чего бы ювелир лезет в высшую политику?
— Ответьте, что моя профессия — искать изъяны в сложных конструкциях. Сейчас самое слабое звено в государственной машине — человек, которого радостно толкают в пропасть со всех сторон. Свалится он — потянет за собой налаженные связи.
— Спросит про твою выгоду.
— Моя выгода — чтобы его аппарат выжил. Кресло министра отбирается за секунду, а вот толковых исполнителей нужно долго нарабатывать.
— Рассуждаешь, как об арьергардных боях.
Уголки губ Толстого дрогнули в подобии улыбки.
— Ладно, пересекусь без лишних ушей — шепну. Но учти, Григорий Пантелеевич: после такого демарша он посмотрит на тебя под другим углом. Раньше ты был просто опасным. Теперь задумается откуда у ювелира такой кругозор.
— Он и без того слишком любопытен.
— Станет еще хуже.
— Пусть сначала избежит ссылки, а потом хоть завалит вопросами.
Граф промолчал. А что тут скажешь?
Гости поднялись.
В дверях Юсупов притормозил.
— Маски сброшены, Григорий Пантелеевич.
Я облокотился на дверной косяк.
— Выжить бы для начала во всей этой кутерьме.
Борис хмыкнул и шагнул за порог. Толстой, нахлобучив шляпу, кивнув на прощание. Едва Иван прикрыл за ними дверь, я вернулся к столу. Сгреб в кучу сводки, закрывая карту надвигающейся катастрофы. Залпом выпил остывший чай.